Вряд ли Петр, глухой на одно ухо и с грубыми, толстокожими клешнями, ювелирно, без повреждений открыл сейф. Это не замок починить. А если учесть, что снаружи стоял грохот переносимой мебели и крики управляющего, то даже стетоскоп не помог бы уловить щелчки и шумы внутри замка.

Мог ли Краузе украсть брошь? Мотив отомстить хозяину имелся. Почему в таком случае он не поживился деньгами? И почему Адельберг смолчал о конфликте. Сам задумал авантюру, избавился от управляющего и теперь уверенно осыпал того подозрениями? Ведь сейф именно открыли, а шифр знал только Адельберг. Но зачем в таком случае возня с расследованием?

— Положи, — прорычал я.

Алис торопливо закрыла продолговатую, обитую светлым бархатом коробочку. Адельберг, крутивший футляр, все-таки забыл его.

– Это от той самой броши Картье? — спросила Алис.

— Той самой. Если верить хозяину.

— А вы ему верите?..

— Конечно.

— Потому что он немец?

— Разве этого недостаточно? — ответил я.

Алис явно что-то смущало.

— Понимаете, — сказала она, — внутри, на родных футлярах обычно стоит печать. Золотая вязь, под ним крупно "Картье"... Здесь ее нет.

— И много ты видела работ Картье, чтобы так заявлять?

— Не верите, подумайте сами. Брошь заказана в восьмом году? К этому времени "Картье" уже поставлял драгоценности царской семье в Ленинград... То есть Петербург. Стал бы старейший ювелирный дом Европы упаковывать роскошные изделия в подобные безликие коробочки? — отвечала она довольно уверенно, хотя руки заметно дрожали, голос тоже.

Я припомнил пару-тройку покупок в ювелирных лавках. Футляр поднес ближе к свету — в самом деле, никаких печатей или клейм. Когда в большевистской России унтерменшен держала в руках что-то дороже серебряных ложек и медной проволоки, не знаю, но доля истины в ее словах присутствовала.

Найдя нужный номер в записной книжке, я вышел в коридор. Где-то мне попадался на глаза телефон.

Звонок расставил все по местам.

Сказать, что я был вне себя, — это не сказать ничего. Шел десятый час. И столько времени потратить впустую! А ведь мог бы позаниматься с Асти в клубе собаководов, сходить на футбол, отдохнуть в пивной или с Чарли...

Успокоившись сигаретой, я вернулся в кабинет.

Адельберг снова игрался с футляром и увлеченно беседовал с Алис. Та слушала внимательно, кивала.

— ...самого столько раз предостерегал не делать перепланировку. Клянусь, я верю в Бога, в то, что Им создано, и что можно пристрелить. Но налицо факты, которые самого матерого скептика поставят в тупик. Это происшествие — одно из таких... О, герр Шефферлинг, я как раз рассказывал фройляйн, что...

— Мы уезжаем, — бросил я Алис: — Собирайся.

— Как? Уже? — опешил Адельберг. — Вы разве разобрались в деле?

— А должен был?

— Не понимаю...

— Я тоже. В одном уверен наверняка. В отличие от вас, инспектор, у меня много дел и мало свободного времени. Так что прощайте. Счет пришлю позже. А на будущее, если вновь станет скучно и захочется развлечься — в отставке чего не бывает, правда? — займите себя хотя бы... этим!

Я взял с полки фаллического африканского божка и впечатал в стол. Замешкавшуюся Алис толкнул в спину, чтобы не глазела, а пошевеливалась.

— Что случилось? Мы не можем так уехать! — Алис резко остановилась, высвободила руку.

— Мы? Ты что возомнила? Я сказал, уезжаем!

Она достала из сумочки вызывной колокольчик с узором и жемчужными вставками:

— Это я взяла у хозяина дома. Дети играли и нашли несколько дней назад недалеко в зарослях хмеля. Здесь грязь видна в орнаменте, видите? То есть его толком и не промыли. Краузе же утверждал, что колокольчик потеряли еще прежние владельцы.

— Тебе было сказано держать язык за зубами. Кто позволил болтать в моё отсутствие?

— Колокольчик серебряный! Блестит, аж сверкает, — упорствовала Алис, говорила скоро, с огнем в глазах. — Вы не поверили Петру, что он видел силуэты и огни в окнах по ночам, а он их на самом деле видел. И не только он. Стук в разных частях дома слышала прислуга, хозяйка, дети, сам Адельберг! Знаете, почему он перенес детскую со второго этажа? Потому что в прошлый вторник возле спальни дочерей раздался такой страшный грохот и стон, будто загремели «доспехи самого дьявола». Девочки так и сказали: «доспехи». Доспехи, вот в чем дело!

— Слушай, — начинал раздражаться я, — суеверия, волшебство, звуки по ночам... Дочь хирурга, а несешь бред! Ты позоришь имя своего отца. Пошевеливайся, если не хочешь добираться сама!

В конце коридора появился Адельберг:

— Леонхард, постойте, — окликнул он с улыбкой. — Право, что за ребячество с хлопаньем дверьми? Ваши эмоции объяснимы, разрешите, и я все объясню.

— Мотивы и побуждения ваших фантазий мне не интересны. Я все сказал.

— Так. Я старше по званию, в конце концов. Пять минут. Не больше. Считайте, это приказ, криминалькомиссар.

Объяснения — удивительные, но не неожиданные — затянулись больше чем на пять минут. Спустившись, я не увидел Алис. Холл намывала женщина в темном платье прислуги.

— Фройляйн Алис ожидает на улице? — осведомился я.

— Так ее нет, — ответила женщина. — Ушла.

— Как ушла? Давно?

— Да минут как двадцать. Попросила сапоги, лампу… — женщина выжала в ведро тряпку и указала на окно, в сторону леса: — Туда пошла. Спросила, далеко ли отсюда кладбище, и ушла.

Дождь кончился, ветер стих, и проглядывающая из-за туч луна слабо, но освещала дорогу. По обе стороны торчали кресты, мохнатые от плюща обелиски и надгробия. Где-то еще читались имена и даты, но по большей части из-за известковых разводов и мха трудно было что-то различить.

Я ориентировался на очертания высокой постройки впереди — старой часовни. Левее проступало строение ниже, но помпезнее, с фигурами на куполообразной крыше — фамильный склеп фон Ашеров.

Вначале я хотел уехать один — впредь унтерменшен была бы умнее и покладистей. Проклятое славянское упрямство! Неужели так сложно делать, что говорят? Руководствоваться здравым смыслом, разумом, а не внезапными порывами...

Но потом я подумал: ведь ночью, в заброшенном нелюдимом месте с хрупкой девушкой могло приключиться что угодно. На мокрой траве так легко поскользнуться и удариться виском о надгробие, свернуть шею, сгинуть бесследно...

От глухого крика с вяза тяжело вспорхнула птица, окатив меня брызгами с листвы.

Я бросился к склепу.

Внутри на полу огненными брызгами горела разбитая масляная лампа. Света едва хватало, чтобы разглядеть, куда поставить ногу. Вдруг что-то толкнуло меня из темноты. Я упал. Крепкая фигура в темном дождевике навалилась на меня и вцепилась в горло.

Подо мной хрустела пыльная плитка, я пытался сбросить с себя душителя, но это оказалось не так просто — соперник был сильнее и тяжелее. Как и дотянуться до пистолета. Грудная клетка горела, перед глазами все поплыло… Последняя мысль была, как же глупо умереть здесь вот так, бесславно…

Вдруг хватка ослабла. Черная фигура со стоном повалилась.

— Леонхард! Леонхард!..

Кто-то беспокойно тряс меня, трогал лицо.

— Ты?.. — прохрипел я, увидев рядом с собой Алесю.

Придя в себя, я скинул капюшон дождевика с нападавшего на меня здоровяка, направил луч фонарика.

— Агата?.. — я был удивлен, узнав лицо скотницы. – Чем ты ее так?

— К-камнем, — ответила Алеся. Она дрожала у ног статуи Девы Марии. – Что первое п-попалось под руку, тем ее и… Почему она на вас б-бросилась?

— Придет в себя, спросим. Если придет… — ответил я. Крепко связал бешеной корове руки поясом собственного плаща, прощупал шею на всякий случай. Пульс был. — Тебя-то какой черт сюда понес? Кричала ты?

— Т-т-там... Я же г-г-говорил-ла... — просипела она. Толком было не понять, на что показывала: на ступени в полу, каменную кладку с распятием или поросшую травой дыру в потолке.