— Дома, разумеется.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— До девяти — прислуга. Потом я всех отпустил и лег спать.

— Значит, никто не может подтвердить, что после девяти вы не выходили из дома?

Раздался звонок в дверь. В холле послышались голоса. Я распорядился проводить покупателей в гостиную и попросил подождать буквально пару минут. Эта ищейка начинала мне надоедать:

— Послушайте, инспектор, — сказал я. — Я больше, чем кто-либо другой, заинтересован в том, чтобы убийцу моего друга нашил как можно скорее. Но сейчас у меня нет времени. Пожалуйста, давайте закончим наш разговор или отложим его?

— А откуда вам известно, что Расп убит? — вцепился взглядом детектив.

— От вас. Вы сказали.

— Я сказал, что мы нашли труп.

— Но… — я сглотнул, собрался с мыслями, — криминальная полиция вряд ли стала заниматься самоубийством или несчастным случаем. Разве нет?

— Да, это так, — инспектор прищурился. — Герр Шефферлинг, не уезжайте пока из города. Думаю, вы нам еще понадобитесь.

Скинув покупателей на агента, я поднялся в кабинет, достал коньяк и глотнул прямо из бутылки.

Дьявол! Выдержать допросы в гестапо, выплыть вопреки всему и так промахнуться, упасть на ровном месте!..

Если меня обвинят в убийстве, меня ничто не спасет. И в убийстве кого — тоже эсэсовца, племянника коменданта Дахау. Мои оправдания никто даже слушать не будет. Меня лишат погон, всех званий, наград, отправят под суд и повесят. Повесят, как преступника. А учитывая мои недавние «приключения», возможно я скончаюсь от внезапной остановки сердца или поскользнусь и расшибу голову — офицер гестапо, который так наследил, не должен был предстать перед судом и кинуть тень на все ведомство.

— Проклятье! — крикнул я и швырнул бутылку об стену. Затем рывком сбросил все со стола и ударил по нему кулаком.

Я не переставал сокрушаться на собственную беспечность. Так грязно сыграть... Наверняка Флерхингер уже собирал доказательства, чтобы утром представить суду не просто слова и догадки, а целый набор улик. Так что мой арест был лишь вопросом времени.

Перспектива встретить свой двадцать девятый день рождения за решеткой была отвратительна. Впрочем, у меня еще оставался вечер и ночь, чтобы этого избежать.

Я отдал кое-какие распоряжения прислуге, поужинал в своем кабинете и долго рассматривал фотографию Алеси.

Мне нужно было увидеть ее, но где ее искать, я не знал. Где вообще мог скрываться человек без документов? В квартиру на Лилиенштрассе она не приходила (я предупредил хозяйку, чтобы дала знать, если Алеся появится); ее не поймал ни один патруль; на вокзалах тоже было тихо, значит, она не пыталась покинуть город. Я даже обзванивал морги и больницы, но безрезультатно. Она как сквозь землю провалилась.

Оставалось одно объяснение — ей кто-то помогает. Кто-то предоставил ей жилье, еду, лекарства. Кто-то, кто был готов помочь ей, несмотря ни на что. Кто-то, кто мог себе позволить пойти на такой риск...

Несмотря на поздний час, я набрал телефонный номер мюнхенской квартиры Алекса, и попросил передать Алис, что я буду ждать ее в парке через час — это важно. У меня не было уверенности в собственной догадке, как и в том, что барон передаст мою просьбу Алесе, но выбора у меня тоже не было.

Я не исключал слежки, поэтому не стал пользоваться автомобилем. Прислугу я отпустил еще днем, а теперь выключил свет во всем доме, будто лег спать, вышел через черный ход и прыгнул в первый попавшийся автобус.

Вечер был промозглый. Холод пробирал до костей даже сквозь пальто. Я шел по широкой алее безлюдного парка. Снег хрустел под ботинками с таким звуком, словно ломались крошечные кости. От фонарей падали длинные тени, похожие на темные провалы.

Скамейка, на которой мы часто отдыхали с Алесей, когда гуляли, была покрыта инеем, и я не стал садиться. Закурил, опершись о холодный фонарный столб. Как никогда бросались в глаза бессмысленные мелочи — иней на черных кустах, чьи-то следы, рождественские украшения на далекой ели, конфетная обертка, которую швырял ветер. Где-то в кустах вспорхнула птица — я вздрогнул и выругался.

Я уже отчаялся ждать. Возможно, Алекс на самом деле не знал, где Алеся. Но вдруг заметил в конце аллеи движение. Парк, снег, тени, — все вокруг сузилось до одной точки в темноте. Тонкий силуэт. Темное пальто, черный мех на плече. Бледное лицо.

— Ты пришла... — выдохнул я.

— Не по своей воле, — ответила Алеся. — Ты хотел меня видеть?

— Да. Мне нужно срочно уехать. А твой паспорт, он в черном списке. Запомни одно имя: Генрих Шторх. Ты должна пойти к нему. Он поможет восстановить документы. Запомнила? Генрих Шторх. Вестенридерштрассе, восемь.

— Разве ты не можешь это сделать лично? Без привлечения посторонних? Ведь это твоих рук дело? — спросила она.

— У меня нет времени и прежних возможностей. Точнее, мои полномочия в гестапо теперь ограничены… Так получилось. Долго объяснять...

— Нет необходимости. Я знаю, — кивнула Алеся. — Тебя арестовали из-за Кристиана. Хорста тоже допрашивали, и Флори, и Александра.

— Не арестовали — задержали, — поправил я.

— Значит, тебе повезло. А вот Кристиана и Анну арестовали, о них ничего не известно, — мрачно сказала Алеся. — Сейчас Хорст поднял на уши целую армию юристов, все свои связи. Пытается добиться, чтобы Хельгу отдали ему. Все-таки крестный. Бедная малышка... Бедная Анна. Страшно потерять неродившегося ребенка, но когда малыша отнимают у тебя от груди, это невыносимо... И главное, за что? Харди, ты знаешь что-нибудь о них?

С первого слова я старался не смотреть на Алесю. Но инстинктивно откликнулся на свое имя. Увидел ее лицо, глаза, как она ежится от холода, вжимая голову в соболиный палантин. Это был мой подарок. Было тяжело и тоскливо увидеть призрак того, чего больше нет. И я снова посмотрел на свою почти докуренную сигарету, потом под ноги.

Я отрицательно покачал головой и продолжил:

— Алеся, я оставил тебе кое-какую сумму, ты получишь ее чуть позже. Наверное, тогда же, когда оформишь документы. Хорошо бы тебе уехать куда-нибудь. Видишь ли, мои дела совсем паршивые... Меня подозревают в убийстве.

Алеся застыла на мгновение, но довольно обыденно спросила:

— Дружок твой? Тот шантажист из концлагеря?

— Да, — ответил я. — Но ты не бойся. Фотографию я уничтожил. В остальном, если будут расспрашивать, отвечай, как есть. Или молчи. Меньше будет вопросов… К слову, и на Фрица особо не злись. В какой-то степени ты ему обязана. Ведь это он тогда задушил Хессе. Он не сам умер после нашего ухода. Фриц помог ему. Сама видела, это была не жизнь.

— Да, с такими друзьями и враги не нужны, — помолчав, сказала Алеся. — Как же легко вы решаете, кому жить, а кому умереть...

— Все мы умрем, — ответил я, затушив окурок. — Сдохнем рано или поздно. В тюрьме, на свободе, в славе, бесчестии. По чужой воле или своей, но умрут все. Все.

Алеся посмотрела на меня со смесью страха и отвращения. Она скрестила на груди руки и с укором сказала:

— Фриц был твоим другом, он крал для тебя морфин. Неужели ты не мог договориться с ним по-другому? Ведь он же… немец?

— С шантажистами нельзя по-другому. А морфин он крал не из-за нашей дружбы. Фриц — игрок. Он в один вечер за игральным столом спускал свое месячное жалованье. Так что он не лучший представитель арийской расы. Был.

— Но у него же семья. Ты знал его жену, ходил в его дом, играл с его детьми.

— Если бы не он, у нас тоже был бы ребенок.

Алеся резко повернулась ко мне:

— Не втягивай меня в это! Не лги и не строй из себя мученика! Ты сделал это ради себя. Фриц стал опасен прежде всего тебе! Твоей свадьбе, твоей карьере!.. Так что не смей прикрывать свои мерзкие поступки мной и ребенком!..

Она говорила отрывисто, будто задерживая дыхание, а потом резко и шумно выдыхала, пар клубами срывался с ее губ. Алеся сделал несколько нервных шагов, затем, как бы успокоившись, остановилась, повернулась ко мне спиной и сказала: