— Не слышу ответа на свой вопрос, mademoiselle, — сказал я поверх перепелов с куропатками. Допускаю, своего немецкого Алис стеснялась, потому сторонилась беседы. Но мой французский был не так уж скверен, чтобы удостоиться разве молчания да тупого взгляда куда-то вниз. — Что насчет кафе и пирожных?

Алис молчала. Приборы остались нетронуты. Руки не покидали колен, взгляд — пустой тарелки. Ответила опять же на немецком:

— Я не ем пирожных с фашистами.

Нож взвизгнул по тарелке, и воцарилась тишина. Переглянувшись с отцом, мать неловко сгладила:

— Харди, она немного не поняла... Ведь правда? Не поняла? Она хотела сказать, что... что... Какая я беспечная! Алис предупредила меня, что плохо себя чувствует. Зря настояла. Милая, ты можешь идти. Я провожу тебя...

— Сидеть, — сказал я. Обращался к Алис, но села разом и мать.

— Не будем портить столь чудесное утро. Право, что произошло? В конце концов, девушка не виновата, что стала жертвой гнусных языков вражеской пропаганды, — улыбнулся я и откинулся на спинку стула. — Так вот, дорогая Алис. Во-первых, фашисты - в Италии. Боров-дуче и его банда смуглокожих истеричных недоумков. Но я понимаю, что именно вы хотели этим сказать. Слово от лица стра-а-ашных и кровожадных оккупантов Парижа, который целый месяц изображал героическое сопротивление! — я рассмеялся. — Так вот, допустим, Прага. Я там был. Цветы, улыбки и сотни тянущихся рук. Так встречают освободителей.

— Освободителей? — эхом повторила Алис.

— Освободителей, освободителей. Или вы считаете справедливым, как обошлись с Германией согласно Версальскому договору? Отобрать исконные земли. Восточная Пруссия, Западная... Раз слышали об "оккупантах", наверняка не слышали, в каких условиях там жили оторванные от исторических корней немцы. Оторванные с кровью, с мясом. А издевательства и унижения в Польше до сентября тридцать девятого? Бромбергское "Кровавое воскресенье"[7] после него? Когда зачищали улицы от немцев. Находили ножик или неисправный револьвер - расстреливали на месте. Оружие! Немецкие диверсанты! Не щадили никого. Даже детей. Они тоже были среди трупов с связанными за спиной руками. Так что, милая кузина...

– Советский Союз – тоже оторванная с мясом территория, где издевались над немцами? – зло спросила она.

— Советский Союз — огромный рассадник заразы, безбожия и ереси. В Риге на моих глазах из подвала вытаскивали трупы латышских гражданских. Изувеченных, раздетых. Только благодаря солдатам Рейха в такой подвал с трупами не превратилась и Европа. Окончательно уничтожить этот рассадник, также есть высшее предназначение великого германского народа. Стать освободителями от красной заразы коммунизма.

— Вы лжете. Лжете!

Я наконец увидел её глаза – вязкие, размыто-зелёные. В своем глупом геройстве она выглядела забавно. Эдакая куколка в образе Жанны Д`Арк. Чертовски хорошенькая куколка!

— Фройляйн Алис, моя милая кузина, — улыбнулся я, — мы обязательно продолжим этот разговор позже. Если у вас есть вопросы, я готов на них ответить. Правда, таким волшебно красивым девушкам, как вы, я предпочитаю говорить не о войне, а дарить комплименты.

Я посмотрел на часы. Хотел назначить время, но Алис выскочила из-за стола.

— Маленький вопрос. Что это было? — повернулся я к отцу. Он молчал, хмуро уставившись в тарелку.

За него ответила мать:

— Харди, будь милосерден... Девочка столько пережила...

— Мне плевать, что она там пережила. Она должна быть благодарна за то, что Германия приняла ее. Я не вижу этой благодарности...

— Милый, я поговорю с ней, не волнуйся.

— Очень на это надеюсь, мама, — отпил я кофе и, поморщившись, отодвинул чашку. — Новую кухарку оставить без жалования в этом месяце. Не знаю, что до ее стряпни, но эти помои — не кофе.

Со дня возвращения прошла неделя. Мирный город произвел впечатление унылое, плоское и чуждое, вроде картонной декорации. Каждый день был как надоевший до оскомины кадр: обывательское болото с кофейными завтраками, милыми улыбками и ежевечерними прогулками вдоль долгих липовых аллей.

Выходные к черту смыл дождь. Проливной, бросающийся на стёкла, он отрезал мутной стеной от запланированных встреч, старых мест и знакомых.

...Капли барабанили по подоконнику, ветер хрустел деревьями и сплевывал поломанные ветки в стекло. Бодрый марш радио воодушевил, но ненадолго. Сменившая его сводка о положении наших войск полоснула по сердцу. Сквозь мокрое стекло я видел свою часть, своих солдат, друзей, свою жизнь... Грызла тоска.

Бормотание радиоприемника запиналось от грозы. Сон не шел.

Я блуждал от стены к стене, курил, опрокидывал коньяк. Забавлялся игрой в кости, затем отгадыванием карт, вытащенных наобум из колоды. Экстрасенс из меня выходил дрянной, но разглядывание голых милашек скрашивало неудачи.

Около часа ночи я почувствовал прилив сил, а мелькающие тела все настойчивей толкали на волнительные приключения. И черт бы с принципами, так новый штат прислуги не хвастал ни единой молоденькой горничной. А ехать куда-то в непогоду…

Дубликат ключей пришелся кстати. В комнате горел тусклый ночник, под потолком билась ночная бабочка, в стекло – дождь. Алис спала не в постели, а на диванчике возле ширмы с китайскими цаплями, в жемчужной сорочке, не прикрывающей и колен, в позе, будто случайно задремала.

Присмотревшись, я поднял с пола раскрытый томик. Клопшток, "Мессиада". Но больше изумил выбор закладки. Впрочем, он же все объяснял.

Наша прогулка, время которой я назначил за завтраком, не состоялась. Строптивица-кузина не пришла. С того дня Алис бегала от меня, как мышь от кошки. Старалась не попадаться на глаза, а если уж случалось, то ускоряла шаг и разве не пряталась по-детски за ладошку.

Я не настаивал. Бывает.

Но на неделе ко мне заглянула мать и от имени Алис попросила прощения за некрасивую выходку и вызывающее поведение. На вопрос, почему же кузина лично не явилась, мать путано и долго плела про "женскую гордость", "застенчивость", "мужской первый шаг" и прочее. Перед тем как уйти — естественно, услышанный бред я не воспринял всерьез — вовсе заявила: "Чтоб ты знал! При первой встрече я назвала твоего отца " деревенщиной" и "неотесанным баварским увальнем". Однако это не помешало мне потом страдать ночами и выискивать его в толпе!"

Тогда я не понял, к чему мать добавила отца? Сейчас же, увидев Алис в довольно соблазнительном виде, с Клопштоком в ногах, моим фото в качестве закладки...

Алис улыбнулась сквозь сон, будто отвечая моим мыслям. Я убрал с ее лица волосы, сел рядом, осторожно спустил бретель. Обнажившаяся грудь покрылась мурашками, когда поводил пальцами вокруг соска. Общий вид и тепло кожи окончательно заглушили сдержанность и секретность.

Я открыто ласкал Алис. Она же рвано дышала, терзала в пальцах сорочку, еще больше оголяя бедра, ерзала ногами... К девушке со столь крепким сном можно было вполне заглянуть не раз и не два.

В окне сверкнула молния, следом оглушительный удар грома. Алис открыла глаза. Не завизжала, не двинулась, но вместо улыбки теперь смотрела с оцепенением всадника Боденского озера.

— N'aie pas peur, je ne te ferai rien mal[8], — успокоил я.

— Что вы себе!.. — она прикрылась подушкой. — Как здесь?.. Уходите! Я буду кричать!..

– Тш-ш-ш... Конечно будешь — от удовольствия, – гладил я её плечи, шею. – Я не хочу уходить. И ты этого не хочешь. Как от тебя можно уйти? Даже мертвый не сможет лежать, когда через стену дышит сама королева. Царица ночи. Таинственность всегда волнует, но не всем ночь так идет к лицу, как тебе. Какая кожа… Чистый шелк. Мне нравится. Ты везде такая нежная?