— Нашла время... Одевайся, дура, — сказал я. Терпеть не мог такие номера.

— Не бойся, она ничего не узнает. Я не собираюсь срывать твою свадьбу, львенок. Я просто очень соскучилась, — простонала Чарли, раздвинула колени и положила руку себе между ног на рыжий островок волос. Она ласкала себя и постанывала.

Я бросил на кровать ее сумку и вышел из спальни в кабинет. Едва прикрыл за собой дверь, как появилась Алеся. Не нашел ничего лучше, как спросить: где платье? Неужели она так быстро приехала? Но Алеся кинулась к двери и распахнула ее настежь.

Дальнейшее походило больше на сцену из низкопробного водевиля...

Любимый абсент сыграл с бедняжкой-Чарли злую шутку. Этим я объяснил то, с какой легкостью Алесе удалось протащить ее за волосы через весь дом и, как нашкодившую кошку, вышвырнуть на улицу — голой, на прохладный октябрьский ветер. Следом полетели вещи и туфли.

Пришлось схватить Алесю и запереть в столовой. Чарли наоборот, впустил в дом. Чтобы остановить поток грязной, почти солдатской ругани, проклятий и угроз, я влил ей в глотку пойло из ее же фляжки и велел одеваться, затем проводил до машины. Шоферу объяснил просто — фрау перебрала, и нужно отвезти ее домой. Он довольно обыденно кивнул. Вероятно, такое состояние хозяйки не было для него чем-то новым.

...Алесю тоже трясло, но не от истерики. Она была похожа на разъяренную фурию. Никогда бы не подумал, что у нее темперамент, похуже, чем у какой-нибудь взбешенной итальянки.

— Ну, и какой дьявол в тебя вселился? Что ты устроила? — спросил я.

— Я устроила?! — набросилась она. — Значит я забралась голышом в койку к чужому мужчине в чужом доме?!

— Черт возьми, да она пьяна, сама заметила!

— Заметила! Как она смотрела на тебя тоже заметила. А ты — хорош, даже слова не сказал, когда она выгнала меня! Хотел остаться с ней наедине?

— Ты все равно бы поехала за заказом, но вечером. А Чарли предложила подвезти, — я закрыл лицо ладонью, — Иисус, Мария... Я показывал дом, потом ей стало плохо, она попросила принести таблетки. Пока ходил, разделась и залезла в кровать. Я сказал ей одеваться и все! У нас ничего не было!

— Не было, потому что я вернулась с полпути. Как чувствовала!

— Вернулась и устроила этот дикий цирк. Потеряла работу. Выставила себя истеричкой. Нажила врага. Это триумф! — зааплодировал я.

— А тебе больше нравятся такие потаскухи, как она?! — от ее крика начинало давить виски.

— Какая тебе разница, кто мне нравится? Ты же со мной из-за обстоятельств, которые сильнее тебя, — боевой настрой мгновенно улетучился. Алеся заткнулась. — Да-да, я все слышал. Вы болтали так "тихо", что не оставили мне выбора. Но я не устраиваю допрос, о каком незабываемом поцелуе тебе говорил барон.

— Это вышло случайно. Он сам...

— Мне плевать, — перебил ее я. — Я о другом. Завтра ты пойдешь к Чарли и извинишься. Вряд ли она примет тебя обратно, но, быть может, хотя бы обойдется без полиции.

— Никуда я не пойду, — Алеся скрестила руки на груди. Она еще упрямилась!

— Побежишь! С высунутым языком! — повысил голос я. — Потому что мне сейчас не нужны с тобой проблемы! Черт, почему ты такая? Где ты, там непременно какое-то дерьмо!.. — я подошёл к окну, достал сигарету, щёлкнул зажигалкой и добавил в сторону: — Прав Фриц, только на одно вы все и годитесь. Пеплом поля удобрять.

Тишина была долгой. Я обернулся — Алеся пристально смотрела на меня.

— Что ты сказал?.. — медленно произнесла она. — А для чего годен ты? Воспитанный уберменш, который рыгает после обеда... Образец чистоплотности — свежая рубашка каждый день. А пот и табак можно забрызгать французским одеколоном! Главное, чтобы сапоги и бляшка на ремне сияли, и щеки гладко выбриты! — Алеся зло усмехнулась. — Эстет, который позирует, сидя с автоматом на свинье или кривляется, натянув на себя женский сарафан... Путает Шуберта с Шубартом, но читает "Фелькишер", а стол забит картами, сигаретами и похабными картинками. Элита. Лоэнгрин!..

Я курил, не вмешивался — пусть выблюет свою желчь! Но Алеся дернула меня за плечо, развернув к себе. Искрила глазами, как неисправная проводка.

— Я думала, ты запутался. Тебя запутали чепухой о расовом превосходстве, но нет. Тебе это нравится! Быть выше, не прилагая никаких усилий, только по праву крови! Веди себя, как последний мерзавец, грабь, убивай, обманывай, — все оправдано, все позволено, если правильный череп! Ведь ты так и не извинился за ночь, когда ворвался ко мне, когда ударил после вечеринки. Зачем? Это не для уберменш. Для тебя любовь - это подарить французские чулки и провести ночь. Ты хоть раз спросил, какие цветы я люблю, кто моя семья, как я жила до войны? Ты даже не спросил, когда мой настоящий день рождения... Тебе это неинтересно. Тебе ничего не интересно, кроме низменных удовольствий. Гордишься, что немец, а отними у тебя паспорт рейхсдойче и твою поганую форму с черепом, что останется? Животное, у которого есть инстинкт самосохранения и размножения, не более того!.. И у тебя язык поворачивается решать, кому жить, кто на что годен? Сверхчеловек... Ты человеком-то стань!

Я хотел ответить, но Алеся заговорила снова.

— И не напоминай, что я в долгу перед твоей семьей! Я заплатила сполна. Отработала каждый пфенниг! Хотя не рвалась сюда, а попала в твой Фатерланд потому что пнули сапогом и загнали в вагон! Убираю, стираю, берусь за любую работу в ателье, чтобы у тебя к ужину была телятина, а на обед отбивные с вином, — Алеся горько улыбнулась. — А оказывается, я для тебя источник проблем... Так отпусти меня. Даю слово, что больше никогда не попрошу ни твоей защиты, ни твоей помощи!

— Неужели? Так уверена в бароне? — спросил я, затушив окурок. — А говоришь, что не потаскуха. Была немецкой подстилкой, теперь австрийской...

Я не договорил — получил звонкую пощечину. И она хорошо бы поплатилась за эту маленькую шалость, если бы не последующее признание.

— Подлец! — проскрежетала Алеся. — Я же любила тебя, Харди. Как я тебя любила!.. С первой встречи, когда ты поцеловал мне руку... А теперь я ненавижу тебя. Ненавижу!..

Она убежала. Я подошёл к зеркалу на стене. Щека была красной и горела от, казалось бы, хрупкой ладони. Посмотрел на свое отражение, потом закрыл глаза и прислонился лбом к холодной поверхности стекла...

После ссоры мы не разговаривали несколько дней и почти не виделись. Алеся не выходила из своей комнаты даже шить — Чарли, естественно, уволила ее, правда этим и ограничилась. Наверное, решила не поднимать скандал с судебным разбирательством перед отъездом.

О том, что нужно, я сообщал Алесе письмом. Так я написал, что больше не нуждаюсь в ее стряпне. Кто знает, что было на уме у скифской ведьмы? Хотела же она отравить Хессе. Вдруг теперь и мне "подсолит" жаркое или свой проклятый русский пирог? Впрочем, остальные обязанности — следить за домом и моими вещами — я за ней оставил в полном объеме, потому что тратиться на прислугу не входило сейчас в мои финансовые планы. К тому же домой я приходил разве что переодеться.

...Гиль и Тешнер вскинули руки в вялом приветствии.

— Пусто, криминалькомиссар, — пробормотал Тешнер. Хотя по их мрачным физиономиям я без пояснений понял, что источник запеленгованного ночью радиосигнала олухи не нашли.

— Сигнал не с Марса взялся, — ответил я.

— Мы обыскали каждый дом, каждую квартиру, каждый подвал и каждый чердак...

— Значит, вы и ваши ищейки — никуда не годные болваны, Гель, — сказал я, подойдя к нему. — Радиопередатчик — не булавка. Неужели так трудно найти его в обозначенном квадрате? Сложно, или нет?

— Нет, криминалькомиссар, — пробормотал Гель.

— Вам, Тешнер? — я посмотрел на второго идиота. Он, как и его приятель, стоял, уставившись тупым взглядом в пол.