Я посмотрел на часы.

— Ладно, не горячись. Окна открыты. Мне нужно идти, иначе не успею поесть, — сказал я. — Вернусь — поговорим. А лучше прекратим вовсе.

Алеся покачала головой, по щекам покатились слезы.

— Ты не просто убийца. Ты чудовище, — прошептала она. — Какое же ты чудовище...

— Послушай, ты хотела правды — ты ее получила! — я начинал терять терпение. — Достаточно того, что я вообще объясняюсь с тобой. Я не просил тебя совать нос в мои документы, ты сделала это сама! Да, в той деревне я выполнял приказ, как положено солдату. Да, я фотографировался на фоне этих ублюдков-партизан, за которыми гонялся два месяца! И не надо сейчас драматизировать и заламывать руки, что это для тебя какая-то новость! Ты чистила мою форму, видела награды на кителе, Железный Крест. Или ты думала, я получил их за спасение редких птиц? Не строй наивную дуру, ты понимала, кому подставляешь задницу! Поэтому подотри свои сопли и займись делом!..

Алеся, не дослушав, сорвалась с места и выбежала из комнаты. Хлопнула дверь...

Видит Бог, я не хотел ссоры. Наоборот, доверился ей, поверил в ее здравомыслие. Я не собирался даже повышать голос, но обвинения Алеси и какая-то "жертвенность" позы и взгляда спровоцировали.

Я уверял себя — это эмоции. Ей просто надо дать время остыть. Пройдет пара дней, и она забудет все, как забыла остальное. Обиды, ссоры... Мало ли их было? Из-за "передатчика", из-за власти большевиков, революции в России и Германии, потом Алеся дулась, что я ничего не узнал о ее русском друге. Эмоции кипели, мы выговаривали друг другу, что думали, но каждый раз снова ложились в одну постель.

И эта маленькая ссора не станет исключением. Конечно, Алеся поймет, что виновата сама, что сама себя наказала за свое любопытство. Долго она злиться не может, я это уже понял. В ней нет такой силы, а значит, она прибежит сама, как прибежала в Вассеррозе после всех унижений. Как бросилась за мною тогда вечером, после того как нагрубила в доме Кристиана и Чарли.

"Все будет так", — говорил я, заставлял себя верить. Но где-то глубоко внутри ныло и царапало предчувствие: на этот раз что-то серьезно сломалось, сошло с рельс и теперь летело под откос...

— Как быстро летит время, уже осень, — вдохнул отец, когда порыв ветра ударил в стекло дождем и мокрыми листьями. Отдаленный раскат грома совпал с боем напольных часов в гостиной.

После десятого удара отец скрестил ноги, поудобнее устроился в вольтеровском кресле, сделал глоток невероятно вонючего, но, по его словам, полезного травяного отвара.

— Гроза... Последняя, наверное, в этом году, — продолжил он, прижимая чашку к груди, — Знаешь, Леонхард, в детстве я до смерти боялся грозы. Однажды, еще мальчишками, возвращались с приятелями с реки, и началась гроза. Мы спрятались под деревом. Надежная защита от дождя, как нам показалось. И тут оглушительный удар… Ба-ах! Дерево в паре шагов от нас, точно такой же дуб! Разломило надвое, и он вспыхнул как факел. До сих пор страшно, что было бы, если молния ударила правее... Зато я навсегда запомнил, что от грозы нельзя прятаться под деревьями.

Я выслушал отца, кивнул и улыбнулся хорошему и поучительному концу истории.

— Бывает... Порой то, в чем мы видим защиту, на что надеемся, вполне может, если не убить, то обмануть наши ожидания...

Отец покачал головой, зевнул — его клонило в сон после ужина. Глядя на него, я тоже зевнул. Мы снова сидели в тишине и темноте.

— Слушай, а может нам купить бильярдный стол? — предложил я.

— Стол? Зачем?

— Играть вечерами. Не все же болтать. Или в шахматы сыграем?

— Леонхард, ладно я, старый хрыч. Но ты рано превратился в затворника и домоседа, который планирует свой досуг по вечерам.

— Что я сказал смешного? После службы отвлечься, разыграть партию — самое то... Можно подумать, в твоем ферейне любителей карамболя по вторникам собираются одни старые бездельники. Ведь нет. К слову об отдыхе. Какой стол у нас в комнате отдыха стоит? Брансуик?

— В гестапо? Не знаю, честно говоря, не обращал внимания.

— Брансуик, кажется. Американский. Хороший стол. Сукно хорошее. Десятифунтовый, — рассуждал я.

— Десятифунтовый? Для русского бильярда?

— Не обязательно русского...

Зазвонил телефон. Я обернулся, прислушался к шагам Марты и ее словам. Когда услышал, что спрашивают меня, вскочил с дивана, почти бросился в холл, но старая курица запоздало уточнила: "Страховой агент".

— Перезвоню, — ответил я и вернулся к отцу. Взял сигареты и подошел к большому французскому окну. Хотел приоткрыть его, но чуть не опрокинул цветочный горшок.

— Наставили глины, как дерьма в гончарной мастерской!.. Черт бы побрал этот ливень, надоел! — выругался я. Щёлкнул зажигалкой. Выдохнул. Серый дым растворился в полумраке гостиной, в драпировке темных тяжелых портьер.

Отец внимательно посмотрел на меня и задал вопрос, точный, болезненный и острый, как укол.

— Леонхард, как здоровье Алис? Ты совсем не говоришь о ней. Как ее ушиб? Надеюсь, все зажило?

— Зажило, — повторил я, разглядывая сквозь мокрое стекло хмурое небо, сырой и мрачный сад...

— Славно. А то я было забеспокоился. Обещала жаркое и пропала. Напомни ей, а то наверняка забыла... Девичье племя такое, с короткой памятью.

— Да... — выдохнул я. Не хотел говорить о ссоре. — Так что, в выходные посмотрим стол?

— Разумеется. Если это правда то, что тебе нужно сейчас, — согласился отец.

Я поблагодарил его за вечер, пожелал хороших снов и вышел из зала. В холле заметил свежие письма: просмотрел адресант каждого и с досадой бросил стопку обратно на поднос.

Первые числа сентября я встретил в своем доме с каменными львами у входа. Я больше не чувствовал себя изгоем с голой задницей. Я снова жил на Хорнштайнштрассе, а не в закутке с видом на кладбище. С отцом установились теплые, как никогда, дружеские отношения. Можно было не думать о бытовых проблемах, чистом белье, выглаженных рубашках или ужине, и как раньше по вечерам отдыхать в каком-нибудь солдатском кафе…

Жизнь возвращалась в привычное русло. Но, как ни странно, я не чувствовал прежнего спокойствия, удовлетворенности. Наоборот, я все чаще вспоминал служебную квартиру. То время, когда я видел Алесю каждый день.

...Она не пришла ни вечером после ссоры, ни на следующий день, ни через неделю…

Что скрывать, я ждал, надеялся на каждый телефонный звонок, просматривал корреспонденцию за день, спрашивал прислугу, не приходил ли кто в мое отсутствие. Мне не хватало ее, как воздуха. С каждым днем все сильнее. Никогда не думал, что один человек своим отсутствием может обесценить так много: комфорт, достаток, удовольствия.

Мысленно я написал десяток писем, состоялись десятки телефонных разговоров и встреч, и руки тянулись к перу или телефонной трубке, но каждый раз останавливал себя. За исключением той записки в корзине с цветами, которую Алесе должны были доставить в прошлую пятницу. Цветы стоили приличных денег. Она должна была оценить, понять, позвонить…

— ...Шефферлинг. Шефферлинг!

Я вынырнул из мыслей. Все за прямоугольным столом смотрели на меня. Кто-то ухмыльнулся. Мозер выдохнул сигаретный дым сквозь кривые гнилые зубы и хрипло спросил:

— Нам подождать, пока вы проснетесь?

Карл тайком чиркнул мне на листке: "пианистка".

Я собрался с мыслями:

— Эльзу Диссель, которую двадцать восьмого задержали на вокзале с передатчиком в чемодане, забрали берлинцы...

— Это известно. Дальше. Что с домом?

— Кнауф и Хаускнехт проверили адрес, который дала Диссель. Внешне все чисто. В доме проживает семья Редль, Гертруда и Иоганн, их трое детей. Ни он, ни она не замечены в чем-то подозрительном. Когда Диссель привезла радиопередатчик, их даже не было в городе. Уезжали к знакомым на крестины. В Берлине никто из них не был, имена Диссель и Дирихс слышат впервые.