С другой стороны, девушку нужно было успокоить, мне самому не помешала бы разрядка. А если нам обоим это было нужно, почему бы и нет?.. Эта мысль показалась не такой уж неприемлемой, как прежде.

Всхлипы прекратились, когда коснулся губами её шеи. На вкус оказалась такая же сладкая, как и по запаху.

Алеся отшатнулась, как капризный ребенок быстро замотала головой из стороны в сторону, но с места не двинулась. Не сопротивлялась, и когда усадил ее на стол.

Платье с разрезом задралось легко. Замешкался с собственной пряжкой. Зарычал. Опасался, что унтерменшен вот-вот одумается, убежит. Она же сидела, как под гипнозом. Сжимала мои плечи, вроде ластящейся кошки, потом запустила пальцы под подтяжки. Двинув плечами, помог их спустить. Алеся хотела что-то сказать, но слова потерялись в шуме дыхания. Моём. Её. Какая к чертям разница?..

В жизни надо встречать неприятности... За последние четыре месяца они окружили плотным кольцом. Кто-то словно в насмешку раз за разом толкал унтерменшен ко мне. Шутка ли, столько раз видеть женщину в соблазнительных образах — от ночной сорочки с кимоно до "голого" платья, трогать, желать...

Алеся вскрикнула, когда развел ей колени. Еще громче, когда, толкнув на лопатки, придавил собой и взял без особых ласк и предысторий.

Неприятности... С каждым движением, на которое отвечала телом и стоном, я понимал, что потерялся в этих гадостных неприятностях...

Замедлившись, стянул верх платья. Хотел видеть ее грудь. Было не до аккуратности — хрустнула молния, на белой коже проступили полосы. Вздёрнутые соски легли в ладони. Алеся глубоко вдохнула. Руки с моих плеч сползли на предплечья.

...Я дышал ей в лицо, чуть придавливая шею. Вбивал в стол и смотрел, как закусывает губы, ловит ртом воздух, сглатывает, постанывает, но не отрывает от меня взгляда. Закрыла глаза только, когда вся натянулась, ее бёдра сильнее сжали мои, и выстонав что-то, обмякла.

Расовая гигиена? Триппер? Неудобные женские последствия? Мысли не мелькнуло себя ограничить. Не припомню, когда последний раз я настолько хотел женщину. До шума в ушах...

Пульс приходил в норму. Застегивал ширинку. На полу блестели осколки вазы и яблоки.

Алеся выглядела жалко. Одной рукой прикрывала грудь, другой держалась за стол, словно ноги ее не держали. Ждала что-то от меня, а я не знал, что сказать.

— В порядок себя приведи... — бросил хрипло. Мне не терпелось уйти. — И тут тоже... На этом будем считать, что сегодняшние грехи ты искупила... Спокойной ночи.

Из кухни вылетел. Поднялся к себе. Уродливое послевкусие вечера не сбилось ни сигаретой, ни коньяком.

Серый с темной крышей дом по Людвигштрассе выглядел уныло и строго. Вечером тридцатого июня здесь, как и во всякий другой вторник с восьми до десяти собрались не менее серьезные члены ферайна[84] любителей карамболя[85]. За исключением немногочисленных приверженцев кайзеровского курса, у каждого сверкал партийный значок на лацкане.

В холле я заметил отца и направился к нему.

Меня к бильярду приучил еще дед, а вот карамболем заразился совсем недавно, так что знал немногих.

Доктор — имени я не помнил — мусолил пластинку снюса, жевательного табака. Герр Блунк также не спешил в зал. Недавно владельца похоронного бюро избрали председателем ферайна, и он соответствовал новому статусу — был невозмутим и молчалив, как его клиенты. Маленькая поблажка солидному виду – пурпурная в мелкий горошек "счастливая" бабочка.

— Да-а, за такие номера, я бы вешал, — коричневый жилет добавлял доктору возраста. Скупое освещение — пергаментной желтизны лицу.

— Бросьте, — отмахнулся отец. — Обыкновенное мальчишество.

— Не скажите. Одно дело взывать краской на асфальте к чувствам какой-нибудь красотки, другое — со стен обличать фюрера и военную кампанию в России. Это, уверяю вас, не простые хулиганы! Мы о них еще наслышимся.

Я попал на конец разговора, но не составило труда понять — обсуждаются неизвестные стеномаратели. И пусть надписи сразу же закрасили, их успели прочесть и раздуть до "острой" новости.

— Георг, забываю спросить. Как самочувствие вашей супруги? Пневмония в нашем возрасте — дело неприятное.

— Благодарю, уже лучше. Но на неделю оставили понаблюдать в стационаре. Так вот, июньская жара опасна.

Я поймал взгляд отца. То, что мать оставили в больнице, стало неприятной новостью. Если бы она увидела, как накрахмалены манжеты моих рубашек, то пришла бы в ужас. Настолько без нее разболталась прислуга.

Доктор открыл карманные часы:

— Без четверти. А за мной ни одного подхода к столу. Прошу, господа. Леонхард, не жалеете, что втянули вас в нашу компанию?

Я тактично улыбнулся. За месяц еще не разобрался.

За болотные тона в интерьере завсегдатаи прозвали штаб-квартиру «табачной гостиной». На главной стене, напротив занавешенных окон, под темным потолком с трудом читалась готическая вязь девиза и год основания Союза. Ниже, как два крыла, были расправлены полотна: с гербом Союза и свастикой. Везде взгляд натыкался на фото с автографами, медали на пестрых лентах, дружеские шаржи, акварельки и прочую памятную сентиментальную ерунду, которую любят собирать члены, наверное, без исключения, всех ферейнов. При входе висела невзрачная табличка с перечнем правил. Один из пунктов которой лично для меня звучал приговором: в "табачной гостиной" запрещалось курить.

Играли по обыкновению до сорока. Над шестиножными столами — их в гостиной помещалось шесть — горели желтым светом лампы. В оцеплении зрителей от борта к борту блуждали игроки. Обсуждали новости и капризы природы. К вечеру обещали дождь. Кто-то кашлял, звонко стучали друг об друга шары. Все было, как всегда, за исключением одного момента.

— От борта, синий. Удар-р! — гремел неутомимый голос. — Эх, какая серия наклевывалась. Клубника со сливками, а не серия. Чем ответит соперник? Долго, долго готовит удар игрок. Что судьи? Будут ли они снисходительны и положат еще несколько секунд в память о былых заслугах? И… Есть! Победные три очка! Разгромный счет, и нет спасенья. Герр Эрнст, моя командировка на вас вредно подействовала. Вольфи, малыш Вольфи... Ты подрастерял форму. Трам-там-та-а-ам!

Хорст Майер, опираясь на кий, кривлялся под аплодисменты:

— Довольно, довольно... Еще отчаянные сорвиголовы? Смелее, господа! К дождю у меня ужасно ноет нога, игра не ладится. Пользуйтесь! Carthago delenda est, Ceterum censeo Carthaginem delendam esse![86]

Я прошел к дальнему столу, чтобы не попасться на глаза "голиафа", сделал пару пробных движений. По соседству расположились отец и доктор.

— Моя красота сегодня уши прожужжала, с подружками взяли первое место на очередной ярмарке или соревновании, запутался, — завел разговор доктор, когда политические дрязги и стеномарателей обсосали до костей. — Рецепт форели принес недостающие баллы. Шеф-повар в жюри так и сказал: "Автор рецепта смел, но чувствует вкусовой баланс". Моя объясняет, значит: «Понимаешь, папа. Всем известно, нельзя готовить то, что плавает с тем, что растет в лесу. А я добавила можжевельника в соус к форели и взяла приз. Ведь хорошая хозяйка полагается не на книжки, а свой язык, нос и уверенность!».

— Чертовка! — усмехнулся отец. — Уверенность у нее, ты погляди...

Я тоже улыбнулся, хотя понятия не имел о ком идет речь. Краем глаза отметил, что обнаружен, и Хорст смотрит на меня.

— А чему-то полезному учат на ее курсах? – продолжил отец разговор.

— Гимнастика, здоровье, уход за детьми, умение вести хозяйство, кажется еще математика и расовое воспитание. Все, что нужно германской девушке. Ничего лишнего, — как с плаката зачитал доктор.