— О, нет. Это другое. Я всего лишь предложил ей выступить на одном благотворительном вечере. Но Алис постоянно смотрела на тебя… Я понял, она себе не принадлежит, и сама ничего не решает. В том числе, когда ложится с тобой в постель. Так что… В прошлый раз, кажется, речь шла о пяти тысячах? Теперь я готов предложить, скажем... сотню.

Я подумал, что ослышался. Алекс повторил, выделяя каждое слово:

— Сто тысяч, и ты забываешь о своей кузине навсегда.

— Ты дерьмово блефуешь. Не играй в вист, — сказал я. Не верил, что Алекс настроен серьезно.

— Банковский чек, наличные — на твое усмотрение. Жду ответа до конца недели. Надеюсь, он будет правильным.

В гестапо мое жалованье выходило около восьмисот рейхсмарок в месяц. А теперь, если Алекс правда рехнулся, я получил бы сто тысяч в одно мгновение, не прилагая никаких усилий. Конечно, Алеся готовила вкусно. Я привык к ее стряпне, у меня не было претензий к начищенному паркету и выглаженным рубашкам, но, имея деньги, я мог бы обратиться в агентство и найти более достойную замену...

Да, подумать было о чем. Что я терял? Ничего. Разве ее саму...

Тем временем Алекс зашагал к кабинету, чуть толкнул дверь, прислушался, жестом показал подойти к нему. Вероятно, там происходило что-то интересное.

Сквозь тонкую щель двери мало что можно было разглядеть — полки книжного шкафа от потолка до пола, бюро, возле которого в кресле сидела Алеся. Но слышно было каждое слово, даже шум улицы за открытым окном. Кристиан расхаживал по кабинету, исчезая из виду то в одном углу, то в другом. Иногда он останавливался в центре перед большой старинной географической картой, замолкал, вздыхал и говорил снова.

В очередной раз пропав из поля зрения, он появился с книгой:

— …А это привез ваш брат из России. Александр Пушкин, полное собрание сочинений. К сожалению, только третий том. Вам наверняка это имя ни о чем не говорит, но для русских Пушкин — поэт первой величины…

Алеся приняла книгу из его рук, как золотой слиток. Перелистывала страницы благоговейно, поглаживая подушечками пальцев текст, как слепая. Она молчала и не задавала вопросов. Но ей явно не было скучно, как недавно с Алексом.

— «Евгений Онегин» — роман в стихах, — продолжал Кристиан. — Сюжет тривиален. Сначала она любит его, потом они меняются местами. И на первый план выходит нравственный выбор: идти за сердцем или моралью. Татьяна выбирает второе… Знаете, чуть позже, когда Чайковский работал над оперой, «Евгений Онегин» его буквально вынудили изменить финал, чтобы Татьяна, недолго собирая чемоданы, сбежала с Онегиным. Поклонницы ликовали. Но зато обрушилась волна критики с другой стороны. Что он превратил Татьяну в вертихвостку! Чайковский разозлился, вернул финал романа и больше не менял. Забавно, не правда ли?

— Вы так много знаете. Вам нравится русское искусство? — робко спросила Алеся.

Кристиан неловко улыбнулся, снял очки и прикусил дужку:

— Понимаете, я долгое время занимался переводами с русского. Блока на немецкий, Гейне на русский. Переписывался с русскоговорящими профессорами, писателями, публицистами, философами со всех уголков мира. Видел себя в авангарде западно-восточного примирения… А когда ты настолько погружен во что-то, ты не можешь делать это механически, без симпатии… Фальшиво получится. Ремесленничество.

— Получается, вы симпатизируете России?

— Получается, — ответил Кристиан с грустью. — Зато в университете я читаю курс германского фольклора. В следующем году, возможно, добавится девятнадцатый век, романтизм. Впрочем, как о нем говорить, когда сожжены книги Гете, и сам он вычеркнут из великого германского наследия? А ведь для тех же иенских романтиков, Гете — это константа, неизменная величина... Хотите, я вам прочитаю свои переводы из Гете?

— Очень...

Кристиан улыбнулся, закрыл глаза и что-то упоенно продекламировал на русском.

Чего-то подобного я ожидал. Дед Кристиана долгое время жил в Санкт-Петербурге, кажется, был инженером. Когда вернулся, все вокруг заметили, насколько он изменился, «обрусел». Невероятно, но он чистокровный немец, рейхсдойче, скучал по этой холодной дикой стране и собирался перевезти туда свою семью! Хорошо, что до этого не дошло — старик сыграл в ящик, однако ему удалось запудрить мозги внуку.

Семья Кристиана не одобряла этих увлечений. Мать часто просила меня повлиять на него, встряхнуть и заставить заниматься делом. Но здесь Кристиан проявлял поразительное, несвойственное для него упрямство. Он тратил время на бодания с редакцией из-за очередной непринятой статьи о каком-нибудь русском писателе, и тратил деньги — печатать Кристиана соглашались разве мелкие частные издательства русской эмиграции, но на средства автора и крошечным тиражом.

Свадьба тоже ничего не изменила. Все изменилось после одной дружеской вечеринки. Что Кристиан наболтал, не знаю. Кто его сдал — тоже. Но после суток в гестапо он больше не сказал ни слова о русских писателях, не написал одной статьи, не сделал ни одного щелчка на пишущей машинке. Даже те русские книжки, которые я привез в качестве трофея, принял с подозрением. Не подкалываю ли я его, не проверяю ли? Не остались ли в нем прежние симпатии к врагу?

Я был уверен, Кристиан повзрослел, протрезвел, в конце концов испугался, а навязанные сбрендившим дедулей идеи о "таинственно-прекрасной России" остались в прошлом. Но, как говорится, ворону купание не поможет...

—…Мои каникулы в Швейцарии ее не захватили, а здесь сидит не шелохнется, — шепнул мне Алекс.

— Слушает из вежливости. Или из жалости, — предположил я и хотел было прикрыл дверь, давая понять Алексу, что дальше его "уши" здесь лишние. Но у него были другие планы. Он толкнул дверь и громко проговорил:

— Так-так! Вот и беглянка! О чем же мы говорим в такой интимной обстановке?

Кристиан засуетился, как бы незаметно сдвинул какие-то книги к краю стола, прикрыл газетой.

— Собственно ни о чем… Так, о всяком…

— Отлично. Значит, я могу помешать? Дело в том, что у меня запланирован кое-какой сюрприз для несравненной фройляйн Алис. Прошу вас спуститься в зал.

— Я бы хотела остаться здесь, — Алеся в ответ не подала руки, смотрела с пренебрежением с того момента, как Алекс распахнул двери кабинета. Барона это не смущало, и он улыбался широко и уверенно. Не знал, что он задумал, но мне это не нравилось.

— Хорошо. Мы останемся здесь. Кики, тогда зови, пожалуйста, всех наверх.

Кристиан вернулся скоро. За ним Хорст с Флори, недовольная Чарли.

Как когда-то на моей вечеринке Алекс вышел в центр библиотеки. Правда на этот раз он вывел за руку Алесю.

— Друзья, дело в том, что сегодня — необычный день, — сказал Алекс. — Честно говоря, когда я получил приглашения от моих друзей, Шарлотты и Кристиана, и узнал, что среди гостей будет Алис, сомнений не осталось, что ужин будет праздничным. Но я ошибся. Никто из вас ничего не подозревает, а ведь сегодня у фройляйн Алис… день рождения! Да-да! Конечно, ничему иному, как скромности и воспитанию, я это молчание приписать не могу.

Все удивленно зашумели вокруг Алеси — кажется, она больше всех удивилась напоминанию о собственном дне рождения. Хорст свистнул и громко запел поздравительную песнь.

— Тише! Я не закончил! — повысил голос Алекс. — Так вот, барон фон Клесгейм не мог явиться без подарка. Поэтому, по традиции, прошу вас закрыть глаза... Это не страшно, Лео подтвердит. А я, с вашего позволения, побуду немного бессовестным…

Алекс что-то достал из кармана и приколол к платью Алеси небольшую сверкающую брошь в виде павлиньего пера.

— Прошу. Маленький сувенир на долгую память с самыми чистыми пожеланиями.

Алеся открыла глаза и с каким-то глупым детским восхищением смотрела на пошлую безделушку. Так радоваться какой-то стекляшке! Интересно, как барон узнал про ее день рождения?