— Я хочу, чтобы ты заткнулся! — вырвалось у меня. — Ты ничего не понимаешь! Любое действие все только усугубит, приведет к еще большим потерям. Её признание — это занятая позиция! Точка!

В тишине стало слышно, как за стеной захныкал ребенок, затем убаюкивающий голос Флори что-то запел. Хорст как будто этого не замечал. Его взгляд был прикован ко мне.

— Слушай… Алекс сказал, вы встречались накануне, — его голос стал тихим, ледяным. — Может, это не она… Может, это ты?

Вопрос повис в воздухе. Я почувствовал, как все внутри сжалось от ярости и страха.

— Ты сошел с ума...

— Разве? А по-моему, все сходится. Твой друг снабжал тебя наркотиками. Вы что-то не поделили, ты вывел его из игры, а когда возникла опасность разоблачения, наш маленький Харди наделал в штаны и не придумал ничего лучше, чем прикрыться своей девушкой. Ведь она призналась на утро после встречи с тобой. Все сходится, — Хорст говорил, не отрываясь, словно нанося удары. — Знаешь, Харди... Если она добровольно на такое пошла, она в самом деле тебя любит. Но не как мужчину, нет! Не как эсэсовца, белокурого арийца с правильной скуловой костью... Она любит тебя, как мать любит тяжело больного ребенка. Она понимает, что он обречен, но делает возможное и невозможное, чтобы помочь ему... Она спасла твою поганую шкуру. Ты понимаешь, с чем тебе теперь жить? Ты сможешь с этим жить?

Его слова жгли больнее каленого железа. Он вслух говорил ту правду, от которой я бежал.

— Убирайся, — прошептал Хорст. — Нет, постой…

Я не стал уклоняться от удара. Губу прожгла боль, во рту появился привкус крови — привкус моей вины. Я развернулся и вышел, хлопнув дверью кабинета так, что за спиной, в комнате, снова закричал испуганный ребенок.

Это было последней каплей. Меня разъедал гнев... Мысли метались в поисках причины, и вдруг, словно озарение, я понял...

Это все она. Она была во всем виновата. Она не дала мне шанс. Она украла его! Она прекрасно понимала, что честь для меня всё, и ударила по самому больному!.. Притворилась святой. Поставила выше. Показала, насколько чиста, и какое я ничтожество в сравнению с ней...

Своим признанием она сделала меня изгоем в последнем месте, где я мог найти поддержку — в доме самого близкого друга. Она сделала так, что даже он отвернулся от меня... Если бы она только дала мне время… Но нет, ей нужно было пригвоздить меня к позорному столбу сейчас, сделать вечным должником, униженным трусом, который даже не смог по-мужски исправить всё! Как будто сам дьявол толкнул ее позвонить мне тогда, когда я сидел с дулом у виска!..

Это всё она. Она была во всем виновата. Она...

Рождество я встретил в съемной квартире, которую снял на пару недель, пока решался вопрос о моем переводе. Дом был продан, и, уезжая, я в последний раз взглянул на него, но не почувствовал ничего.

Разумеется, я ждал перевода на восток. Идиоту было понятно, что меня не отправят на спокойный запад, во Францию или Данию. Тем более моя вина заключалась в связи с абвером, а значит, перевод в зону, где вермахт имел сильное влияние, был невозможен.

И я не ошибся. Меня направили на запад России, в тыловой район группы армий «Центр», а именно в Минск, в местное отделение гестапо. Была в этом какая-то ирония. Алеся много рассказывала об этом городе, где училась в консерватории. Но теперь ее сентиментальные воспоминания о теплых ночах, цветущих парковых аллеях и красивой архитектуре отошли на второй план.

Моя работа там заключалась в борьбе с подпольем. Проведение операций против местного населения, коммунистов и партизан, допросы, карательные акции. Ничего нового, если не считать мой новый статус «штрафника», отправленного в самый эпицентр партизанской войны. Погибнуть от диверсии было так же легко, как споткнуться на неровной мостовой.

Поэтому накануне отъезда я поехал на Южное кладбище. Надеялся, что оставлю матери и сестре цветы и вернусь, но и здесь меня ждала неприятность.

Я давно предлагал отцу спилить треснувший от молнии тополь. Но отец говорил, что старые деревья «скрипят, но сто лет простоят». В итоге, из-за того, что несколько дней шел сильный снег, а потом наступило потепление, и снег отяжелел, тополь раскололся надвое и упал, накрыв ветвями несколько могил. Оставлять работу на потом я не хотел, поэтому пришлось срочно искать кого-то, кто решит проблему с деревом.

День был пасмурный и промозглый. Я изрядно замерз и промочил ноги, пока нашел кладбищенскую сторожку.

Могильщик, толстый неопрятный старик, был пьян. От него несло перегаром, вперемешку с луком и кислым потом. Красные воспаленные глаза готовы были вывалиться на грязный стол.

— Рабочих? Никого нет... Я вот тут. Был еще братец… Могилы копал — ювелирно!.. Сдох на той неделе. Дрянь… Сын-то его на Востоке… ну, того… А он нажрался и бухтит: «Вилли, а если наш Божественный Адольф… а если он… не прав? А? Если мы… зло?» — старик икнул, тыча пальцем в воздух. — Я ему: какое зло?! Гигиену провели… гигиену! Избавились жидов... Да дай им возможность, сам увидишь, что натворит этот «страдающий» народ. Этих… всех этих… Да янки с индейцев скальпы снимали! Англичане ирландцев вырезали... Бельгийцы в Конго… миллионы туземцев! А мы… гигиену провели… А они… скифы, да… Придут — детей резать будут! Жен… В печках сожгут! Их… давить надо. Там. В норах давить…

Могильщик злобно толкнул стол, пойло в кружке расплескалось. Он захлёбывался в словах, перескакивал с темы на тему. Я почти не слушал его, но из этого потока, как крючья, цеплялись в мозгу: «гигиена», «скифы», «давить в норах»…

Не знаю, был ли толк от этого пьяницы, но я решил попробовать.

— Послушайте, я уезжаю. И хотел бы нанять рабочих, чтобы убрали дерево, и кого-то, кто присмотрит за могилами в мое отсутствие. Может, вы поможете мне? С кем можно договориться?.. Вы меня слышите?

Старик с трудом перевел на меня мутный взгляд. Он долго молчал, губы беззвучно шевелились, будто он пережевывал мои слова, пытаясь понять их смысл.

— Так… так за ними… фройляйн… — наконец пробормотал он, и его дыхание, густое от перегара, донеслось до меня. — Брюнетка. Акцент… Легкий такой. О тополе… мы говорили… осенью, да. Ходит… — он замолчал, уставившись в стену, затем резко кивнул, как будто что-то вспомнив. — Ходит. Как часы. Только… последнее время… не видел. Снег, может…

— Как часы? — переспросил я. Я понял, что он говорил про нее, но она не любила кладбища, и признавалась, что это была для нее тяжелая необходимость, которую она выполняла редко, и только по моей просьбе.

— Ча-а-асы, — растянул он слово и с видом знатока ткнул грязным пальцем в сторону настенных часов. — Вторник. Пол-одиннадцатого. Всегда. С корзиночкой… ста-атуэточка!..— на его лице расползлась пьяная, ухмыляющаяся гримаса. — Потом уходит. И раз! Возвращается. С цветами. Полдвенадцатого. Я говорю: «Чего в два захода-то?» Говорит… цветы… поздно привозят. Розы. Всегда розы. У нее там… с цветочницей… — он махнул рукой, теряя нить разговора.

Вторник. Одиннадцать. Слова домовладелицы о графике уборки в квартире на Лилиенштрассе всплыли в памяти с новой силой.

— Когда она начала так ходить? — спросил я, стараясь говорить четко. — Ухаживать за могилой?

— Э-э-э… — старик беспомощно повел плечом. — Лето… конец лета…

— А в последний раз? Когда она была в последний раз? Ну, вспоминай, старая собака!

Он нахмурился, всем видом показывая, что ему тяжело вспоминать.

— Не во вторник… Нет… Четверг, что ли? Да, в четверг. Без корзинки. Лицо… будто плакала. И ушла…

Я быстрым шагом направился к могиле Евы, внимательно осмотрел надгробие и территорию вокруг. Ничего. Тогда я обратил внимание на соседний склеп — его тоже задело ветками. Замок почти сгнил, и я без труда вошел внутрь.

…Щелкнул зажигалкой. Пламя вырвало из мрака мертвую птицу, а рядом с ней — следы и четкий прямоугольный отпечаток в пыли, будто от чего-то небольшого. Ящика или коробки. Или передатчика? Такого, который умещался бы в корзину…