— Какие слухи? Я говорил, между мной и Алис ничего нет. И от кого у нее ребенок, я тоже не знаю, — ответил я и для убедительности добавил: — Да я впервые слышу, что она беременна!

— Тем не менее, насколько мне известно, она живет в твоем доме?

«Старый черт, откуда ты все это пронюхал?!» — подумал я. Вслух был более сдержан:

— И что? Моя мать любила ее, как дочь, о ней заботился отец. Не могу же я выставить ее на улицу. У нее нет родственников, кроме меня, хочу я того, или нет.

— Значит, она для тебя обуза? В таком случае тебе же на руку решить этот вопрос окончательно, — Хольц-Баумерт процедил сквозь серые земляные губы. – Понимаешь? Окончательно.

Я не поверил ушам. Я слишком хорошо знал эту формулировку, чтобы понять смысл сказанного неправильно.

— Вы что, хотите, чтобы я ее... убил? Вы шутите?

— Как можно! Нет, конечно! — вытаращился Хольц-Баумерт и спокойно рассуждал дальше: — Девушка может расстроится тем, что ты бросил ее, и не выдержать. Сколько бедняжек бросилось в Изар или повесилось в лесу от горя и безысходности… Я бы рад помочь, но, думаю, тебе лучше самому подчистить за собой. Ну, мальчик мой, не смотри так! Когда на карту поставлены честь и репутация моей, точнее уже нашей семьи, мы не можем рисковать. Ты согласен?

— Да, конечно... но… я поговорю с Алис. Она уедет. Хотя она и без того не будет лезть, я ее знаю!

— О-о-о! Ты слишком молод и доверчив. Женщины коварны. Сегодня они клянутся в одном, а завтра делают другое. Только недавно читал, что в Лондоне одна молодая леди облила кислотой свою соперницу. Куда это годится? О, времена, о, нравы… — старик закачал головой.

— Я не буду этого делать, — ответил я, стиснув зубы.

— Тогда не будет свадьбы. Не будет особняка и твоей должности, осенней охоты и Божоле. А может и тебя с твоей кузиной… тоже не будет, — Хольц-Баумерт выждал паузу, а потом разразился хриплым хохотом. Он как никогда стал похож на старого дьявола, выползшего из преисподней. — Шучу! Не бойся! О! Ильзе возвращается. Давай, сделай лицо повеселее и беги к ней. А то посмотри, пунцовыми пятнами пошел. Давай, сынок, беги. И хорошенько подумай над тем, что я сказал.

Он похлопал меня по щеке и подтолкнул навстречу к Ильзе. По инерции я сделал несколько шагов, обнял ее. Перед глазами стояли трупные серые губы.

Реши вопрос окончательно...

От одной мысли я невольно мотал головой, а все нутро протестовало: нет, нет, нет... Черт возьми, это было слишком! Это не косуля, которую я мог подстрелить в угоду старику…

Поезд тронулся, набирая скорость. Я сел в купе, достал сигареты и закурил. Еще несколько минут назад я был доволен, что славно поохотился. А теперь, похоже, сам угодил в капкан…

Всю обратную дорогу я пытался понять, насколько реальна угроза старика. Не была ли это какая-то проверка? Вдруг хитрый дьявол блефовал, чтобы посмотреть, на что я готов ради его дочери. Разведка, там и не такие номера проделывают.

Почему-то я засомневался, что старик исполнит угрозу в отношении меня. Берлинка была счастлива, он сам это сказал, и как он собирался объяснить ей нашу внезапно расстроившуюся свадьбу? Что сказала бы Ильзе, узнав, что "помеха нашему счастью" — жестокая прихоть ее отца.

Нет, я был уверен, меня он не тронет и без работы не оставит — для своей дочери ему был нужен зять, крепко стоящий на ногах. Другой вопрос, на что он был готов в отношении Алеси.

Самым простым было бы спрятать Алесю на время в той же Швейцарии или Италии. Она спокойно вынашивала бы ребенка, а я тем временем уладил бы свои семейные дела, не опасаясь скандалов и истерик (случай с Чарли был еще слишком свеж в памяти). Частично тем самым я выполнил бы условие Хольц-Баумерта. Старик стоял одной ногой в могиле, вряд ли бы он стал разыскивать мою "Элен".

Это был хороший вариант, если бы не одно "но".

Я сказал старику, что у Алеси, кроме меня никого нет, и это было совершенной правдой. А кто был кроме нее у меня? Тетки в Нижней Силезии, которых я не видел несколько лет? Пауль и Вольфи, шестилетние крестники?

Де-факто Алеся была близка мне, как жена. Что если бы она не захотела потом вернуться в Германию? По политическим мотивам или личным? Ведь я не раз замечал, как мужчины смотрят на нее. Нет, она занимала в моей жизни слишком много места, чтобы отпустить даже из соображений безопасности.

Словно в подтверждение моих мыслей дома меня ждала очень трогательная встреча. Алеся обняла меня, помогла раздеться и шепнула, что к моему приезду приготовила "сюрприз": бифштекс с горчичным соусом и рисом, бутылку вина и главное — мой любимый "курник", от запаха которого я сходил с ума.

Вечер мы провели вместе. На улице шел снег с дождем, а у камина было тепло и уютно. Я лежал у Алеси на коленях, она гладила меня по волосам и читала какую-то толстую книжку. Мне было хорошо и спокойно. Веки тяжелели, голос Алеси убаюкивал, как журчание ручья, и я задремал. Мне даже начал сниться какой-то сон...

— ...Тело великого поэта покоится под той же липою, под которой похоронена Мета... Харди, а что это за имя — Мета?

— Что?.. — спросонья я не понял, что от меня хотят. — Мета... Это Маргарита.

— А ты видел эту липу?

— Какую?

— Которую посадил Клопшток на могиле Меты. Ты как-то говорил, что не раз бывал в Гамбурге.

— А-а-а... Нет, не видел.

— Харди, как думаешь, почему он женился второй раз? — снова спросила Алеся. — Он любил свою Мету, так долго ее добивался. Она исцелила его сердце после отказа этой богатой Фанни. Они поженились, она умирает при родах, и он тридцать три года живет один, занимается немецким языком, изучает историю и литературу, а в шестьдесят шесть вдруг женится! Зачем?

— Наверное, кончились деньги.

— Вряд ли. Он был знаменит и богат. Здесь написано, что он женился на племяннице Меты и как бы через нее с ней самой соединился... Нет. Я согласна с Гете, он ее предал. Предал свою любовь. После всех од и стихов, после поэм, где он описывал свою любовь и муки, как он мог это сделать?

— Милая, книжки — одно, а жизнь — это другое. Тем более поэты. Они же все чокнутые... Не удивлюсь, если он одной рукой писал о страданиях, а другой уплетал тефтели.

— Нет. Так нельзя жить. Особенно поэту. Все должно быть по-настоящему. Любить — так любить, жить — так жить, умирать — так умирать.

— Ты принимаешь все близко к сердцу. Успокойся. Это было давно, — ответил я. Хотел, чтобы Алеся продолжила читать, а я еще немного вздремнул. — К тому времени этой Мете стало плевать, на ком он женился. За тридцать три года она протухла в гробу. И потом, что плохого в том, что он стал счастливым в конце своей жизни, после тридцати лет одиночества?

— Плохого ничего, — ответила Алеся задумчиво, — но как-то некрасиво... А как же преданность, верность, самоотречение и другие высокие идеалы? Мещанство какое-то. Филистерство. Нет, конечно, есть в жизни вещи важнее любви, я не спорю. Но это точно не удобство или деньги.

— Каждый решает это для себя сам. Послушай, давай оставим этот разговор, и в следующий раз возьми что-нибудь повеселее...

Я зевнул так, что хрустнула челюсть. С дороги я устал и хотел лечь раньше, так как завтра предстоял рабочий день. Я попросил Алесю приготовить мне постель и согреть молока перед сном.

Совещание состоялось в понедельник в десять утра, как обычно, в кабинете Мозера.

— Что с сигналами? — спросил Мозер.

— За последние три дня эфир забит, — ответил Гюнтер Шельцке, технический специалист. — Слабые сигналы практически не разобрать. Как на стадионе пытаться услышать чей-то шепот.

— Генераторы помех?

— Не исключено. Но возможны, промышленные помехи, любопытные радиолюбители. Да все, что угодно.

— Тешнер, Гелль? Есть новости?

— Пока что наблюдение ничего не дало, — доложил Тешнер. — Никаких зацепок, ничего подозрительного.