Более того, пьяная блудливая кошка могла сболтнуть лишнего. Еще бы! После шампанского с коньяком.

Впрочем, ее соплеменники лакают неразбавленный спирт без закуски. Стоит ли удивляться диким манерам и безобразным выходкам? Не представляю, сколько надо было набраться, чтобы напоследок вдруг кинуться мне на шею, еще при посторонних!

Я стоял, как пес, которому щелкнули по носу. Не разобрал ни одного слова из ее нетрезвой скороговорки. Но мысли не возникло оттолкнуть ее. Наоборот... Последний раз так близко видел и чувствовал ее тело, когда получил в плечо. Теперь она давила мне шею, как на вокзале при прощании, что-то шептала, намеренно или нет, задевая ухо губами... Мне нравилось, как пахнет ее висок, волосы, она сама. Может, духи, не знаю. Такой теплый, мягкий аромат...

Сигарета переломилась.

Я открыл глаза. Мягкий аромат, и никакого запаха алкоголя.

Казалось, прошла целая вечность. Я колотил в дверь, потому что на упорный звонок никто не открыл. Свет в окнах горел, так что либо не слышали — по ту сторону гремела музыка, либо не хотели слышать, либо…

Ожидание рисовало картины одна тревожнее другой. Злился на себя. Дьявол! Ведь мог догадаться, что что-то не так в этой шекспировской истории. Был уверен, если опоздал — пристрелю грязную суку на месте. Без объяснений. И плевать на все и всех.

— Харди?.. — уставился Хессе.

— Сонная скотина, оглох? — сказал я. Его раскрасневшаяся подпухшая физиономия давно не была так приятна.

— Да, задремал... Ты бежал, что ли?

— Можно и так сказать. Ладно, извини, что без звонка, и так поздно... Я зайду?

Хессе моему визиту не обрадовался, но посторонился, приглашающе махнул рукой.

Первую комнату, по обстановке гостиную, слабо освещал зеленоватый свет абажура. Подушки на диване лежали небрежно, словно их побросали наспех. Возле стоял столик с картами, полупустой бутылкой вина и бокалом, на кромке которого читались едва заметные прожилки помады.

Окна были распахнуты, на подоконнике играл патефон.

Хессе снял иглу с пластинки. Он был крепок на алкоголь, но теперь прихрамывал и при случае опирался на стену.

— Проходи, присаживайся. Херес-де-ла-Фронтера, тринадцатый год. Глотнешь?

— Тринадцатый? Ровесник… Нет, благодарю. Я на минуту.

Как бы невзначай я заглянул в приоткрытую дверь, примыкающую к гостиной. Спальня со скошенным потолком, куда чудом впихнули-таки панцирную кровать, тумбочку, полку с книгами и на полинялые обойные розочки вбили распятие; здесь негде было спрятаться. Я прикрыл дверь, прикинул, куда бы еще заглянуть в этой кроличьей норе. Надо было забрать унтерменшен во что бы то ни стало.

— Хельмут, мы договорились с Алис, что она приедет сама. Но, я подумал, заберу. Мне так спокойнее. К тому же, она... забыла принять лекарство. Кстати, где она?

Хессе хмыкнул:

— А-а-а... Вот чего ты прискакал. Извелся, бедняжка?

— Пойми меня правильно. Алис моя кузина, девушка. А приличные немецкие девушки ночуют дома.

— Конечно, понимаю. Приличные девушки по ночам спят в своих кроватках, а в чужих трахаются днем. Ха-ха-ха!..

Послышался шум. Стоило взглянуть на крашеную белую дверь, как Хессе подпер ее собой, скрестил руки.

— Кажется, там что-то упало? — сказал я. В кроличьих глазах заметил тревогу.

— Показалось. Там ничего нет. Грязное белье и стирка.

— Хельмут, у меня нет времени. Если Алис там...

— У меня времени того меньше. Завтра поезд. А я хочу успеть еще чемодан сегодня собрать, выспаться... Так что... Ничего личного, Харди. Тебя проводить?

Пришла моя очередь скрестить руки и подпереть стену.

— Боже, что ты за осел, Харди, — Хессе устало потер лицо. — Нет у меня твоей кузины. Сбежала по дороге. Выбежала из автобуса на Людвигштрассе, у старой аптеки. Может, как раз за лекарствами, не уточнял. Да, я бросил девушку одну ночью. Поступок так себе, согласен. Но сейчас я один. Пришел, выпил, заснул. Удовлетворен?

— Конечно. А пластинку бутцеман[83] менял? — я подошел к буфету и поднял с пола горжетку. Такой серебряный зверек лежал на плече Алеси. Духи тоже узнал сразу. — Тоже, скажешь, твое? Под цвет глаз. Ну-ну. Не забудь в чемодан бросить. В России холодно. Кстати, пил из бокала, который в помаде? О, какие пикантные детали частной жизни офицера вермахта!

Хессе рассмеялся как-то болезненно, с прищуром.

— Шефферлинг, она потеряла ее, когда бежала. Я потом хотел передать. А бокал, бокал... Старая курица Хей плохо промыла, наверное. А что вообще за допрос? Вынюхиваешь тут что-то, в двери заглядываешь. Алис — взрослая, тебе ничем не обязана. Я у тебя тоже не в долгу. Даже если она у меня. Тебе какая беда? А-а-а... Зацепило, что выбрала меня, а не офицера Эс-Эс? Не элиту, собранную по деревням и выдрессированную для парадов и расстрелов? Оставь ее в покое. Девчонка в лице меняется при одном твоем имени.

Мне стало не до смеха. Серебряная шкурка в самом деле была испачкана, будто ее обронили. Но кровью. Между лопаток пробежал холодок.

Я подошел к Хессе вплотную:

— Хватит ломать комедию. Если ты сейчас не отойдешь, я выбью эту сраную дверь вместе с тобой.

— О-хо-хо!.. Да-а, Шефферлинг. Бад-Тельц тебя все-таки испортил. Так выбивай. По-другому ведь девочки из гестапо не умеют, да? Давай, выбивай! Либо проваливай к чертям из моего дома!

Наверное, надо было поступить по-другому, но этого "другого" я не увидел и ответил в челюсть.

Веселость Хессе испарилась. Пошатываясь, он смотрел, как бык с пикой в боку:

— Рехнулся?..

Время потерялось, мысли тоже. Так обычно бывает в драке. Только пульс бьет вспышками в ушах и горле, как красная сигнальная лампа. Смешалось все: хрипы, выкрики, пол, потолок, стиснутые зубы Хессе, кровавая слюна. Что-то упало, что-то разбилось…

Не знаю, как далеко бы все зашло, если бы не женский визг. Боковым зрением уловил замотанную в полотенце фигурку с копной рыжих волос.

— Эй, мальчики, мальчики!.. Лео, пусти его! Хельмут!.. Да перестаньте же!..

С каждым словом я убеждался больше и больше: все вокруг сегодня сошли с ума или договорились разыгрывать из себя кретинов.

Хессе. Что ему помешало, пусть без имен, но рассказать историю полностью?

Алис в самом деле выбежала из автобуса у старой аптеки. Что на нее нашло, Хессе не понял, но кинулся вслед и едва не угодил под колеса бежевого Адлера "Автобана". Скорость после поворота была низкой, однако перепуганная владелица настояла отвести Хессе в больницу, затем домой.

Чарли…

Я считал ее хорошей любовницей. С какой стороны ни взять: замужем, при деньгах, без предрассудков. Мы знали друг друга много лет. Потому теперь в голове не укладывалось, зачем она увидела в окно мой мерседес и запаниковала. Впрочем, судя по "акценту" и осоловелым глазам, трезво оценивать ситуацию она вряд ли могла. Думал за нее Херес-де-ла-Фронтера.

Да и за Хессе тоже. В спешке убрал не тот бокал. Не заметил, как Чарли обронила горжетку, когда бегала по комнате, заметая следы.

Серебряный зверек в самом деле был на Алис. Она попросила Чарли чем-то прикрыть голые плечи на время выступления, после вернула. Кровь тоже принадлежала Чарли: от резкого торможения пошла носом кровь. В доказательство показала платье и платок с теми же бурыми пятнышками.

Несмотря на то, что часть вопросов разрешилась, я очень хотел услышать объяснения «кузины».

Бегать по ночному Мюнхену я не собирался. Хватит. Без того наломал дров. Но — факт вещь упрямая — зачем-то Алеся разыграла спектакль с пьяной выходкой?

Концы логично смыкались на востоке, ведь "глушь под Минском с лесами по периметру", о которой Хессе так много рассказывал, — это тот же рейхскомиссариат Остланд, откуда в начале года прибыла Соболева Алеся. Возможно, в обстоятельствах этого пересечения и скрывалась разгадка.