Четыре часа спустя я передал Мозеру запротоколированные показания задержанного: позывные, частоты, расписание передач. «Радиолюбитель» был не таким уж безобидным чудаком, каким хотел казаться вначале.

После двух суток я наконец-то поехал домой. На подносе для визиток и писем, я увидел письмо от Флори. Она просила о встрече в кинотеатре — в том самом, куда летом она пришла с билетом Алеси. С ее слов дело было очень серьезное, и подробности она готова была рассказать только лично.

Прокатилась целая волна арестов. Я почти не выходил из допросной. Однажды Мозер остановил меня и похлопал по плечу, сказал, что я могу рассчитывать на хорошую прибавку к жалованию в этом месяце и небольшой отпуск.

Честно говоря, я был рад, что так занят на службе — не оставалось времени на лишние мысли, а главное, не нужно было возвращаться в пустой дом.

Впрочем, пустовал он недолго.

Как-то я вернулся со службы, и кто-то закрыл мне глаза. Я ощутил тепло ладоней на своем лице и невольно улыбнулся, однако моя надежда быстро угасла.

— Ильзе? Ты? — повернулся я. — Почему не позвонила, что приезжаешь?

Берлинка оскалила свои маленькие кошачьи зубки.

— Решила сделать тебе сюрприз. Я так по тебе скучала, места не находила... Потом вспомнила, что у тебя день рождения шестого, и решила приехать. Как твоя невеста, я имею на это право, — гордо заявила она и повисла у меня на шее. — Правда, я у тебя умница?

— Да, но… мой день рождения через неделю, шестнадцатого. Сегодня только шестое декабря.

— Шестнадцатого? А я думала, шестого... — Ильзе виновато прикусила губку. — Так и хорошо! Будет время устроить вечеринку. Как раз представишь меня своим друзьям. Ты же им уже сказал, что женишься?

— Пока нет. Слушай, я рад, что ты приехала, но насчет вечеринки... — мне не понравился ее энтузиазм. — Я очень устал в последнее время и не хочу ни шума, ни людей.

— Почему?! Будет весело! Я все сделаю сама. Только папе позвоню, что задержусь. Ну, дорогой, ну пожалуйста! — настаивала Ильзе. — Или ты стесняешься своих друзей? Брось. Я уже смирилась, что обречена до конца дней терпеть этот ужасный деревенский баварский акцент. Но обещаю, со временем я привыкну и полюблю его также сильно, как люблю тебя, мой царственный Генрих!..

Берлинка рассмеялась и крепко, как вампир, впилась мне в губы.

Не знаю, действительно ли она перепутала день моего рождения, но я был даже рад. Дом ожил, Ильзе излучала энергию, бодрость, была строга с прислугой и следила за домом.

Она много делала, много говорила и спрашивала: о чем я мечтаю, где хотел бы провести медовый месяц, что для меня самое важное в жене, сколько детей я хочу, какие имена мне нравятся. Особенно часто она повторяла, что любит меня, и делала паузы, словно вынуждая меня сказать то же самое.

Однажды я застал ее в комнате Алеси. Я не накладывал ограничений на ее передвижение по дому, но я не хотел, чтобы она находилась здесь.

— Что ты тут делаешь? — спросил я.

— Осматриваю дом, — невинно улыбнулась Ильзе. — Кто здесь живет?

— Здесь жила моя сестра, а потом Алис, — ответил я.

— Она? Интересно… — Ильзе обвела комнату взглядом, прищелкнув языком. — А еще говорят, что у француженок хороший вкус. Так-так... Значит, это ее комната. Ее книги, ее вещи, а здесь она спала… Хм, не думаю, что хочу знать историю этой кровати.

— Тебе вообще не стоит здесь находиться. Здесь северная сторона, холодно зимой, сквозняки. Ты можешь простудиться.

— Наоборот, я не люблю духоту. Сплю всегда с открытым окном. Мне вообще нравится этот дом. Он какой-то... простой, надежный, крепкий. Может, не стоит его продавать?

— Ты шутишь?

— Нет! Устроим здесь наше гнездышко. Но я бы добавила уюта и свежести. Сменила шторы в гостиной, выбрала что-то в абрикосовых тонах, сейчас это модный оттенок. Холл, наоборот, сделала бы сдержаннее и убрала эти ужасные павлиньи перья. А здесь... — Ильзе вальяжно села в кресло, в котором Алеся любила вышивать, и снова огляделась взглядом охотницы: — здесь будет моя комната, и тоже придется все поменять. Первым делом, выбросить весь этот хлам.

На корзину, где все еще лежало сверху неоконченное детское вязание Алеси, Ильзе посмотрела так, будто там притаилась змея. Затем она открыла старый черный шкаф.

— Разве твоя кузина не забрала свои вещи? Фу, какое убожество... Мы отдадим это барахло в церковный приют. В Мюнхене ведь есть приюты?

— Не надо. Пусть все останется, как есть, — сказал я.

— Почему? Эта девица ведь не собирается возвращаться? А мне очень понравилась эта комната. О! — Ильзе захлопала в ладоши. — Мы сделаем здесь детскую! Сменим обои, мебель, это окно закроем... Кроватку поставим здесь, а сюда — ширму. Это будет чудесная комната для наших малышей! Ты ведь не возражаешь, медвежонок?

В этот момент подошла Марта и передала письмо, которое Хорст просил передать лично мне в руки.

— Как знаешь. Ты — женщина. Вот и занимайся, — ответил я и ушел в свой кабинет.

В череде событий я совершенно забыл о встрече с Флори. А теперь Хорст писал о какой-то ерунде: о кошачьей выставке, где всех очаровал кот, которого хозяйка ласково называла Лимончик; о судебных тяжбах, из-за которых Алекс выглядел так, «будто разжевал лимон»; наконец о Флори, которая ест столько цитрусовых, что Хорст забеспокоился, как бы «ребенок не родился желтый, как лимон». А в самом конце Хорст вспомнил одну старую историю и закончил письмо риторическим вопросом: помню ли я наши школьные годы так же хорошо, как он?

Я еще раз посмотрел на листок и поднес его к лампочке в настольной лампе: через некоторое время от тепла на нем проступили темные буквы: «Натурщик уволен. Будь осторожен».

«Натурщиком» Хорст называл Кристиана, но что означало «уволен»? Уволили из университета? Выгнала из дома жена? Случился какой-то несчастный случай? Тогда зачем сообщать об этом не лично, а симпатическими чернилами, как в детстве, когда мы писали друг другу глупые шифровки лимонным соком? Значит он опасался, что за ним следят, телефон прослушивают, а почту просматривают.

Я видел только одно объяснение, и, если оно было верно, на службе мне грозили неприятности.

Ильзе бесшумно прошла по кабинету и встала у меня за спиной, нежно положила руки мне на плечи.

— Харди, я подумала и решила, что дом тебе в самом деле лучше продать, — сказала она тихо и серьезно: — Слишком много воспоминаний хранят его стены. А я не хочу ревновать тебя к призракам.

— Какие призраки, не говори глупостей, — сказал я и стряхнул пепел в пепельницу, где только что сжег письмо Хорста.

— Это не глупости. Для меня точно… Я знаю, что ты женишься на мне потому, что мой отец много пообещал тебе, а на своей Алис ты жениться не можешь. Но я не виню тебя. Я буду тебе хорошей женой. Лучшей. Я буду любить тебя, я рожу тебе детей. Мы будем счастливы. Так что продай этот дом как можно скорее, и давай уедем. Твой день рождения отпразднуем в Берлине. А все плохое пусть останется здесь, этом городе.

— Да, пожалуй, ты права, — ответил я и накрыл ее руки своей ладонью.

Я занимался бумажной работой. Она была бесконечной, и выполнять ее приходилось постоянно, иначе кипы документов грозили вырасти в горы.

Когда меня вызвали к Мозеру, я был уверен, что причина в каком-нибудь неправильно заполненном протоколе, пропущенной дате или чем-то подобном. Но Мозер был мрачен, как туча. Гробовым голосом он сообщил, что со мной хотят поговорить.

В кабинете было темно. Горела только лампа на столе. Один из следователей, высокий и сутулый, был совсем юн, даже моложе меня. Он стоял у зарешеченного окна и поигрывал в пальцах коробком спичек. Лицо другого я едва мог разглядеть, он сидел на диване в дальнем углу и что-то записывал. Когда он поднимал голову, его круглые очки сверкали, как волчьи глаза в ночном лесу.