Я хотел обнять Алесю, но она отвернулась:

— Спасибо за подарок. Кузина — так кузина, невеста — так невеста. Как у нас говорят, хоть горшком назови, только в печь не ставь.

– Не понимаю, чем ты недовольна? — сказал я. Мне не нравился ее сердитый тон. — Я избавил тебя от назойливого внимания барона и сохранил твое доброе имя. Может ты не знаешь, но подарками покупают только шлюх? Они обязывают. Или в России принято принимать драгоценности от женатых мужчин?

— В России принято держать слово. Тем более мужчинам. Сказал — сделал. В России никто не гордится тем, что выставил кого-то дураком, что солгал и подбил на ложь другого, потому что этот другой связан по рукам и ногам и ничего не может сделать… В России за это не благодарят, а морду бьют, — Алеся говорила тихо, даже немного устало, но за каждым словом слышалась злость и раздражение.

— Почему солгал?

— Согласно Закону об охране немецкой крови и чести от тридцать пятого года ты не можешь на мне жениться. Я не немка. Я русская, — это слово Алеся сказала твердо и не скрываясь. Я осмотрелся. К счастью, лишних ушей не было.

— Или ты не согласен с Законами своего Рейха? Не согласен с политикой фюрера?

— Нет... — ответил я. Был немного сбит с толку этим аргументом.

— Что нет? Не согласен?

— Согласен, разумеется… Но паспорт у тебя рейхсдойче. Так что ничто не мешает мне назвать тебя своей невестой. Только невестой. О настоящей свадьбе речи не идет, разумеется.

— Даже так?! Какая прелесть! — засмеялась Алеся и плеснула руками. — Послушайте, герр офицер, а вы не боитесь?

— Боюсь? — удивился я. — Чего?

— Меня. Вдруг я тайком залезу в твой кабинет за какими-нибудь документами. Ты ценный источник информации. Или раскроется моя фальшивая биография? У тебя возникнут проблемы. В конце концов я могу убить тебя. Имею полное моральное право, поверь. Хотя бы то, что такие как ты пытали и повесили моего брата.

— Я не вешал твоего брата. Это раз, — ответил я. — Два – рабочие документы я дома не храню и обсуждать свои служебные дела не намерен. Что касается остального, ты все это можешь сделать. Но сама же призналась, что связана по рукам и ногам. Это ведь о нашем соглашении, так? Зачем тебе убивать меня, если от меня зависит твое возвращение домой?

Алеся молчала. Сжимала скулы, пальцы в кулак и напряженно смотрела по сторонам. Я подошел ближе, погладил ее плечи, пригладил волосы.

— Я ответил на твой вопрос? Тогда успокойся. Ты слишком взволнованна и не можешь правильно оценивать произошедшее. Попробуем десерт, попрощаемся, и я провожу тебя. Таков был первоначальный план действий на вечер, и я не вижу причин его менять. Да, вот еще, — добавил я, — зови меня Харди. Выглядит нелепо, что ты до сих пор называешь меня полным именем.

Алеся не ответила. Ни к мороженому с шоколадной крошкой, ни к клубнике со сливками, ни к обожаемым конфетам из молочного шоколада она так и не притронулась.

Около десяти вечера мы стояли на пустой остановке. Автобус только что ушел, и Алеся, вздохнув, побрела по улице. Становилось прохладно, и она потирала голые предплечья. Я снял с шеи легкий джемпер, который предусмотрительно захватил с собой, полагаясь на позднюю прогулку, и накинул ей на плечи. Алеся поблагодарила — это «спасибо», было единственным словом, которое она произнесла за последние четверть часа.

Я пытался начать с пустяков, веселых историй, но разговор не клеился.

Улицы были малолюдны. Магазины и лавка закрыты, горели только фонари и луна. Пели птицы, где-то за деревьями, в парке мелькали разноцветные огоньки гирлянд, слышалась музыка. Я искал глазами хоть одну запоздалую цветочницу, но этих обычно вездесущих бабенок с корзинками цветов, как назло, нигде не было. Хотел подарить Алесе цветы. В конце концов, у нее был день рождения.

— … Кстати, сколько тебе сегодня исполнилось? Двадцать пять? – спросил я.

— Не знаю, наверное.

— Как же это? У тебя же сегодня день рождения.

— Не у меня. У Алис Штерн. Александр запомнил дату, когда смотрел паспорт. А ей да, сегодня двадцать пять.

Алеся отвечала так, словно случайный прохожий спросил, который час. Вдруг остановилась, как будто кого-то заметила.

— Линда?.. Линда! – крикнула Алеся и поспешила на другой конец улицы. Возле круглосуточной аптеки стояла женщина и качала коляску. Ребенок кричал, Линда, невысокая блондинка, нервничала и не на шутку волновалась.

Как выяснилось, ее старшая дочь лежит с температурой. Доктор выписал рецепт, и пришлось срочно бежать в аптеку.

— … А ее как оставлю? — восклицала женщина. – У Клерхен и без того болит голова. Алис, девочка моя, присмотри за Анной! Я всего на минутку, не больше! Она ведь не даст спокойно купить… Только отойду – кричит!..

Алеся заверила, что все будет в порядке. Обрадованная Линда исчезла за стеклянной дверью с аптечным крестом.

— Знакомая? — спросил я.

— Тоже портниха из ателье, — ответила Алеся.

Ее прежнюю мрачность как ветром сдуло. Она пряталась за ладони, напевала что-то веселое, трясла погремушкой будто в коляске кричал ее собственный ребенок. Ничего не помогло, и Алеся взяла его на руки.

— Добилась своего? Посмотри, как помидорка, — ласково говорила Алеся, убирая с лица девочки пушистые волосики. - Приучила тебя мама к рукам, а теперь не знает, что делать. Да? Кто у нас шумел? Кто кричал?

Алеся щурилась и щекотала носом грудь девочки. Даже не заметила, как с плеч слетел мой джемпер, и я едва успех подхватить его. Девочка перестала плакать, только булькала губами. Потом заметила меня и протянула мне ручку.

— К дяде хочешь? Иди к дяде, — сказала Алеся. — Подержи пока. Да не бойся! Не мина, не взорвется.

Не успел я возразить, как ребенок оказался на моих руках. Сама Алеся ловко поправила пеленки в коляске. Я разглядывал девочку — она меня. Не хотел, чтобы она снова начала визжать, но она вдруг схватила меня за нос и заулыбалась слюнявым беззубым ртом. Я невольно улыбнулся в ответ.

— Как ее зовут? – прогнусавил я.

— Анна, — ответила Алеся и, достав платок, вытерла ребенку рот от слюней.

В этот момент с нами поравнялась пара, гуляющая с таксой. Пожилая фрау заметила: «Какая красивая семья... Крошка — вылитый отец!» Ее супруг пошевелил пышными бисмарковскими усами, пробормотал: «Да-да».

Алеся с недоумением усмехнулась. Я пожелал пожилой паре хорошего вечера. Девочка тем временем начала тыкаться носом мне в грудь.

— …А вот кусать дядю не надо, у него нет того, что ты хочешь. Давай, а то сейчас всю рубашку тебе ослюнявит.

Алеся забрала ребенка у меня из рук также внезапно, как и вручила. Девочке это не понравилось, и она снова расплакалась, царапая воздух ручками. Но из аптеки выбежала мать. Рассыпалась в благодарностях, доложила о покупках и, уложив ребенка в коляску, поспешила домой.

...Алеся проводила ее долгим, печальным взглядом. И только когда темная фигура исчезла, мы снова пошли по дороге.

— Ты любишь детей? — спросил я. После увиденного был уверен, что нашел нужную нить разговора.

— Как их можно не любить? Особенно таких крох. Беззащитные, маленькие...

— Просто любить мало. Ты держалась так уверенно, как настоящая мать! Нет, правда. Даже прохожие обманулись.

— Это опыт, — ответила Алеся. Мои слова ей явно польстили. Даже глаза оживились. — В Минске на каникулах я подрабатывала в детском садике. Лето, чем заняться? Да и деньги нужны. У меня таких было двадцать пять грудничков.

— Двадцать пять?!

— Двадцать пять. Справлялась, ничего.

— Если ты так любишь детей, почему не родила сама? — спросил я.

Алеся снова стала серьезной. Ответила тихо, без эмоций.

— Да как-то… не сложилось.

— Карьера пианистки? Успех, поклонники?

– Карьера? Карьера женщины – это дети, семья, дом. Это самая важная и счастливая карьера. Разве это вот, — Алеся с тоской оглянулась, словно там, у аптеки снова видела коляску: — разве это карьера заменит? Или успех... Нет. Глупости.