Дрогнувшее дыхание и дрогнувшие ноги, едва запустил руку под подол, — все шло как обычно. Тем неожиданней вдруг блеснули ножницы. Зажаты ли они были в руке или спрятаны поблизости, под подушкой, — не знаю. Чудом заметил их в последний момент.

Плечо прожгла боль, стало не до миндальничания. Стерва бросилась в ванную комнату и заперлась там. Выбить хлипкий замок не составило труда. Выволочь и разложить на полу девицу тоже.

Она визжала, царапалась, кусалась, как взбесившаяся, и я перевернул ее на живот.

Сначала хотел просто успокоить, прояснить недоразумение — ведь не сентиментальный французик, разгадывать женские ребусы умею. Но полуголое девичье тело подо мной билось слишком волнующе...

Рука сама потянулась к ремню.

В какой-то момент выкрики на немецком сменило неясное задыхание. При этом Алис перешла не на привычный французский, я мог присягнуть.

Меня вдруг отбросило в сторону. Отец поднял Алис и скорее вытолкал в дверь.

— Ты что творишь! Хочешь, чтобы мать поднялась сюда?! Я закрываю глаза на твои выкрутасы, шляешься где-то, являешься под утро, пол винного погреба вылакал, дымишь на каждом углу... Но вот это… — он в ярости тыкал в кровь на паркете, хотя кровь была моя. — Это низко. Это не по-мужски. Это сверх!

— Она не француженка, — оттолкнул его я.

— Она прежде всего женщина! — вновь набросился отец, но сдержаннее. — Так нельзя, Леонхард. Начинать мирную жизнь с такого?.. Я сам воевал, сам терял друзей, видел кровь, как сходили с ума. Хватило, всего хлебнул. Но меня держала семья, жена, ребенок. Я права не имел выплескивать на них окопную грязь...

— Я даже в коме русский лай от французского отличу! Что это было? Я задал вопрос. Отвечать!

Отец встрепенулся, будто прижег ему меж лопаток.

— А я не на допросе, чтобы отвечать! — рявкнул он. — И не солдат, перед тобой пресмыкаться, это ясно?! Требует он... Щенок! Чтобы что-то требовать, надо что-то из себя представлять, а не шататься тут в окровавленной майке и.… с расстёгнутой ширинкой.

— Не скажешь ты, я из нее выбью.

— Только тронь!.. — прорычал отец. — Иди проспись!.. Завтра поговорим.

В углу кабинета строго шли напольные часы. Безвкусное старье с луной в полциферблата раздражало тиканьем. Когда пробило одиннадцать, думал, что одиннадцать гвоздей вбили через уши в мозг. Двенадцатый гвоздь – хлопок массивной дверцей сейфа.

— А еще громче нельзя? – не выдержал я. Потер виски.

Отец, глянув в мою сторону, покачал головой, покопался в ящике секретера. Ко мне подошел со стаканом воды и таблетками:

— Давай-давай. Это аспирин.

Себе он тоже положил что-то под язык, запил. Вернувшись за стол, закрыл глаза и сунул руку под левую подмышку, тяжело выдохнул. По изрядно помятой физиономии, свербящей над ворохом бумаг лампе и дымящейся чашке было видно — спать отец так и не ложился. Ещё пришло на ум, почему ночью он так скоро примчался – спальня Алис находилась этажом выше кабинета. Неудивительно.

— Да, сынок... Думал, ты меня уже ничем не удивишь...

— Дальше. Нотации пропустим, — поморщился я. Плечо пульсировало и ныло. — Почему она говорит по-русски – остановились на этом, если ты забыл.

Отец приоткрыл глаз:

— Сам как думаешь?

— Пас, – бросил я.

Меньше всего сейчас хотелось играть в шарады. Впрочем, кое-какие мысли все же были. К примеру, эмигрантка. Поза, осанка, взгляд... Правда те эмигранты, с которыми общался я, виделись более достойными представителями своей крови. В отличие от полудикого большинства, они осознавали, что сделали большевики с их родиной, и что этому кто-то должен был помешать.

— Дальше, так дальше... – отец громче дышал, чем говорил. – Как-то под Рождество мы катались на лыжах. Молодость – она такая... Кураж, спор, кто быстрее, и что с того, что склон крутой? Друзья подзуживают, девушки хихикают... В общем, колено мне собирали по осколкам. Срасталось все так хорошо, что ходить я не мог вовсе. Спал на морфине, и то недолго. За меня никто не брался. Случай сложный, возни много. К тому же какой-то помощник инспектора с грошом в кармане!.. Магда тогда зарабатывала шитьем. На это и жили.

— Я слышал эту душещипательную историю не раз.

— Александр Соболев, — повысил тон отец. — Так звали того, кто спас мне ногу и жизнь. Началось заражение крови. Алекс тогда кровь нашел, с профессорами консультировался, австрийца какого-то вызвал в ассистенты на операцию. За все не взял ничего. Ни-че-го. Зато повозился, знаешь... Какое-то время мы даже жили в его доме, потому что домовладелица выставила нас за долги.

Это было неожиданно. Отец неоднократно говорил о молодом хирурге, которого "послали сами небеса", но имя называл иное.

— К тебе прикоснулся... унтерменш? Ты позволил это?

— Да, ума побольше было, чем у вашего кумира Вёсселя[9], и ответственности. Ему нечего было терять. А у меня — жена с грудным ребенком. Позже я спросил, сколько должен. Я бы все вернул со временем. Но Алекс сказал, что ему мой случай был интересен, как хирургу, и попросил разве что разрешения использовать его в своих научных работах. Вскоре ему пришлось оставить Германию и вернуться в Россию. Потом там грянула революция, наша переписка прервалась... — отец снял очки и, потерев переносицу, вернул их на место. – Как-то я отслеживал работу одного чиновника. В числе прочих бумаг попались списки рабочих с востока. Там была Соболева Алеся Александровна, восемнадцатого года рождения...

Мозаика произошедшего складывалась медленно, грузно, словно льдины стыковались в мозгу. Получалось, что... Новая сигарета зашипела, растекшаяся по языку горечь не позволила даже мысленно озвучить ответ.

— Это шутка? – только и смог сказать я.

— Я не мог позволить ей отправиться в бордель. Не мог.

— Подожди, подожди... То есть ее документы – это... Как это возможно?

— Не твое дело. Скажу так, деньги, связи и немного везенья. — Отец в который раз загремел ящиком. Уставился на склянку: — Пил, не пил...

Я не верил ушам. А ведь старался быть обходительным и все уяснить не мог, почему она смотрит волчицей?

— Ладно, обо мне ты, конечно, не думал. Но о себе, о матери? — не понимал я. — Что будет, прогори твоя авантюра?

— О матери? — ощетинился отец. — Ты много думал о матери, когда после похорон Евы заявил, что уезжаешь? Я на коленях перед тобой ползал, просил остаться, объяснял, как ты нужен здесь, дома. Что будет, потеряй она еще и первенца?.. Куда там! Экстаз в глазах! Долг! Великая Германия! Знамена ввысь!.. Пять писем за три года! Пять!.. Так что не тебе меня судить. Да, я пошел на риск. Но лишь затем, чтобы поступить по чести. Магда поддержала меня, сказала, нам не будет прощения, если мы хотя бы не попытаемся. Она приняла ее, как дочь. Бог помог нам, потому что мы думали не о себе. А вот тебя никогда не волновали другие, Леонхард. Ты всегда плевал на всё и всех, кроме себя. Плюешь и теперь.

Я бил ногой, как кот хвостом. Аж мышцы сводило.

— Хорошо, долг, пусть будет так, — рассуждал я. — Пристроил бы девку куда потеплее, но зачем тащить в дом и давать немецкий паспорт?!

— Леонхард, послушай. Я понимаю тебя, но... она работает, помогает Магде по дому, ничего сверх не требует. Ходит тень тенью... Слова не вытянешь!

— О, да! – рассмеялся я.

— То, что случилось за завтраком, для нас тоже стало неожиданностью! — поспешил оправдаться отец. — Ничего подобного она до этого она себе не позволяла, поверь!..

— Нет, ты поверь! Это только начало. Я хорошо узнал этих скифов. Угрюмые животные с волчьим взглядом. Они непредсказуемы и агрессивны, как дикие звери. Неделя, две, месяц, и собака будет лизать тебе руки, а эта дрянь за неделю не улыбнулась ни разу даже матери! И не улыбнется! А при первой возможности вгрызется в любого из нас!

— Достаточно, Леонхард! — отец стукнул по столу. — Это мой дом, в конце концов. Я буду решать, кому в нем жить и на каких условиях. Так что либо ты закрываешь рот, либо ищи другую крышу над головой! Точка!