— Берлин… — выдохнула Флори. — Шарлотта, вы — потрясающая женщина!..

— Милая, будь осторожнее в оценке, — как бы промежду прочим заметил ей Хорст. — Пафос позы не служит признаком величия. Тот, кто нуждается в позах, обманчив[110].

Чарли замечание явно не понравилось.

— Хосси, что с тобой? Не думала, что ты так болезненно относишься к женским победам.

— Ничего страшного. Аналитика никогда не была сильной стороной слабого пола, — Хорст как ни в чем не бывало продолжил уплетать паштет. Но судя по глазам Чарли, отступать она не собиралась. Назревал очередной спор.

Со мной рядом сидел Кристиан. Время от времени он легко толкал меня плечом, чтобы что-то сказать. Говорил тихо, словно боялся быть услышанным. Со стороны мы выглядели как школьники за партой, перешептывающиеся втайне от строгого учителя.

— Хосси говорил, ты ездил в Берлин на операцию? Я молился за тебя как за брата, — прошептал Кристиан, мягко и искренне.

— Спасибо, Кристиан, — отвечал я.

— А знаешь, чем я увлекся, пока лежал в больнице? Не поверишь. Шахматами! Помнишь, сколько времени потратил твой отец, пока мы наконец поняли, что есть "взятие на проходе"?

— Скорее нервов и крови, по его собственным словам, — сказал я.

— Сейчас теплые вечера, мы играем в парке. Очень интересные люди, достойные соперники... Я теперь покупаю любую газету или журнал, если там на последней странице печатают интересные шахматные задачи. А недавно один стоматолог, он тоже любитель игры в парке, показал мне книгу Эммануила Шифферса — это русский шахматист. Жил в конце прошлого века. Так вот, у него есть одна интересная задача! Мучаюсь с ней неделю. Но не сдаюсь.

— Ты, с русской задачей, и неделю? Что же там за головоломка? — удивился я. Когда-то любил посидеть с отцом за шахматной доской, правда это было едва ли не в детстве.

Кристиан бросил "сейчас-сейчас" и, ссутулившись, вышел из-за стола, как будто сбегал из зрительного зала посреди представления. Чарли заметила бегство и проводила мужа долгим, недовольным взглядом.

Я тоже смотрел на открытые стеклянные двери, за которыми исчез Кристиан.

Там, в зале у винтовой лестницы стояла огромная пальма и граммофон. Рядом под маскировкой остролистой зелени, уединившись, разговаривали Алекс и Алеся. Они первыми вышли из-за стола и уже как пятнадцать минут выбирали пластинку. К чести, унтерменшен надо сказать, что собеседник явно ей надоел. Если за ужином она как-то пыталась улыбаться ему, кивала, шевелила губами, то теперь, под пальмой, Алеся была напряжена и бросала на меня тоскующие взгляды.

Вмешиваться я не собирался — в конце концов она сама села на стул, который галантно отодвинул для нее Алекс. Но тем не менее краем глаза наблюдал за происходящим в зале. Что-то внутри неприятно скреблось при виде, как барон любезничает с Алесей, пускает слюни и целует ей руки...

И вот, когда Кристиан убежал за шахматной задачей, Алекс привлек Алесю к себе и, обняв за талию, что-то прошептал на ухо. Алеся отшагнула от него, как от прокаженного, отрицательно покачала головой и скрылась.

Алекс стоял, как ошарашенный. Придя в себя, он взглянул в сторону гостиной, но вряд ли кто-то, кроме меня, видел любовное фиаско барона Александра фон Клесгейма. Чарли и Хорст были заняты спором о "поправке Энтони" к американской Конституции, а бедная Флори пыталась найти хоть какой-то компромисс в вопросе избирательного права американок.

Мне было плевать на Энтони, Америку и ее Конституцию... Я смотрел на остролистую пальму, так и не заигравший граммофон... А ведь зная о нашей ссоре, Алеся могла применить иную тактику — например, кокетничать, чтобы досадить мне, обратить на себя внимание, заставить ревновать. Избитый женский прием. Но она этого не сделала. Я решил, что сам выберу какую-нибудь пластинку и приглашу ее потанцевать. Но позже, после ужина.

— ...Хорст, от тебя голова кругом! Флорентина, вы святая, если решились связать с ним жизнь. Кем вы работаете? Сестрой милосердия? — спросила Чарли, прикусывая мундштук.

— Нет, в обувной мастерской, — ответила Флори с улыбкой.

— М-м-м... Поверьте, это повод для гордости. Этого негодяя пытались укротить такие… богини. Да, кстати, Хосси, — Чарли обратилась к нему как ни в чем не бывало. – Недавно встретила Лауру. Она теперь первая танцовщица в "Доме оперетты". Просила передать тебе привет, и что телефон у нее не поменялся.

— Вот и отлично. Будешь звонить ей, блузки-юбки обсуждать, — Хорст и обнял сникшую Флори. Чарли притворно забеспокоилась.

— Ой, дорогая, надеюсь я не задела вас? Понимаете, там бурлил такой роман, можно книжки писать! Неудивительно, Лаура — очень талантлива! Но вы тоже не без способностей. Знаете, мне понравилось ваше платье. Я могла бы взять вас к себе. Ателье Линд, четверг, в двенадцать. Знаете, где это? Или запишете адрес?

Флори засуетилась, ища в сумочке блокнот, но Хорст перехватил ее запястье:

— Шарлотта, ты слишком щедра на предложения. Работать в "ателье Линд" - не только честь, но и ответственность. А в нашем положении волнения ни к чему. Да, моя дорогая?

Чарли посмотрела на живот Флори:

— Дело ваше. Подумайте. Я хорошо плачу. Поверьте, Флори, мужчинам нужно только одно – посадить женщину дома с сопливыми детьми, к горшкам с кашей… Их послушать, женщина счастлива только невыспавшаяся и с геморроем после пятых родов. Наш карлик-министр пропаганды, Геббельс. Жена, пятеро детей… А из-за кого он по слухам едва не покончил с собой? Из-за актрисы с ухоженной кожей. Так что на руках носят тех женщин, которые чего-то стоят.

— Носят, — согласился Хорст, — до первых морщин и поясничного прострела. А потом: ау! Кому нужна стареющая бабенка, когда на пятки наступают свеженькие козочки? И заканчивают эти бывшие примадонны, превратившиеся в размалеванные мумии, довольно жалко. Ни семьи, ни детей, ни стаи любовников.

— Красота не вечна, да. Поэтому пока женщина молода, зачем замыкаться. Даже в отношениях с мужчинами. Это же как… ходить в одном наряде. С новым мужчиной ты каждый раз чувствуешь себя по-новому. Чувствуешь себя желанной, а не варишь тефтели изо дня в день. Ты обновляешься, обновляешь себя, свою жизнь.

— Как вы можете так говорить? У вас же муж, — спросила Флори и посмотрела правее меня. Минуту назад здесь сидел Кристиан.

Чарли так же оглядела пустой стул:

— Знаешь, милочка, у итальянцев есть поговорка: женщине положены муж по закону, офицер для переписки и кучер для удовольствия… Так что, пока молода, делай себя и наслаждайся плодами славы. А выводок еще успеешь нарожать.

Хорст рассмеялся. Сел удобнее:

— Шарлотта, — сказал он, — а ведь ты классическая эгоистка, знаешь?

— Не вижу в этом ничего дурного, — бравировала Чарли.

— Ну это как посмотреть… Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто...[111] Проще говоря, свинья тоже не видит ничего плохо в корыте, вонючем дерьме. Люди кормят, щетинку чешут, хвалят, похлопывая по бочкам. Свинья, наверное, жрет и думает: "Какая же я! Как меня любят!" Потом настает праздник, и хозяин приходит с ножом. Так вот, дорогая, тех, кто не любит сам, не любит никто. Видишь ли, есть определенные духовные законы. Получает тот, кто отдает. Чем больше отдаешь, тем больше получаешь. Любовь в том числе. Любовь супружеская, к родителям, к детям, стране, Богу… Вот где настоящее обновление. А когда человек зациклен на себе, он гниет, воняет, как стоячая вода. Видела болото? Вот. А те, кто прыгает из койки в койку, со временем вообще теряют эту способность. Застревают на ступени плотского удовольствия и не могут подняться выше. Сначала не хотят — потом не могут. Не могут любить. Не способны… А ведь наша жизнь непредсказуема. Сегодня ты банкир, завтра банкрот. Сегодня здоров, как бык. Завтра – тебя разбил паралич. Сегодня красив, как Аполлон — завтра… Теперь внимание, вопрос: кому нужны такие духовные калеки в качестве тыла, стены, костыля повседневности? Ну, кому?