— Знаешь, Харди, мне трудно представить себя на твоем месте. Но бежать поджав хвост, в Берлин, под защиту невесты и ее всесильного папочки? Всю жизнь вздрагивать от каждого шороха?.. Я не думала, что ты такой трус... Ты говорил мне, что твои прежние преступления — это приказ. Но здесь тебе никто не давал приказа. Ты сделал это сам. Так отвечай за свои поступки! В конце концов, и в тюрьме люди. Выйдешь, и начнёшь жизнь с начала. Зато совесть грызть не будет. Да, и те деньги… Мне они не нужны. Оставь их себе. Найми адвоката. Насколько я поняла, хороший адвокат у вас в Германии может превратить убийцу в жертву, и наоборот.

— Ты не понимаешь. Мне не поможет ни один адвокат, — прошептал я, чувствуя, как предательски срывается голос. — Я не доживу до тюрьмы. Я знаю, как это делается: ночной звонок-вызов. Для всех родных: уехал в длительную командировку на оккупированные территории. А потом некролог в гестаповской листовке... Я только что выбрался из такого дерьма. Второго шанса мне не дадут!.. Но даже если случится чудо, и я предстану перед судом, меня повесят. Дядя Фрица, черт бы его побрал, — комендант Дахау, важный овощ. Он не оставит убийцу любимого племянника в живых. У меня нет шанса даже написать прошение о переводе на фронт...

— О чем же ты думал раньше? — спросила Алеся. — Что избранный? Что все сойдет с рук?

Я стряхнул со скамейки иней и сел, закрыв лицо руками. Меня бил озноб, не то от холода, не то от напряжения. В голове стоял какой-то гул, и далекие звуки вечернего города доносились как будто через вату.

— Как ты его убил? — спросила вдруг она. Голос ее стал ровным и низким.

— Застрелил, — ответил я.

— Когда? Когда написал мне, что решил проблему?

— Нет. Накануне. Вечером, после того, как узнал, что ты в больнице.

— И он пришел? Ничего не заподозрил? Никого не предупредил о встрече? Жену, например.

— Он же не идиот. Кто говорит о таких вещах, тем более жене. Я сказал, что хочу заплатить и позвал на наше место. С востока от Английского парка есть овраг, мы там часто встречались. С тобой мы там тоже гуляли как-то…

— Где я подвернула ногу? Со стороны восточных ворот?

— Да. Он показал фотографию, я выпустил всю обойму револьвера и сбросил его в овраг. Я был уверен, что до весны его не найдут, — рассказывал я, уставившись в одну точку. — Надо было все-таки закидать его ветками... Не захотел возиться. Снег шел. Подумал, так завалит... Да и темно уже было... Около девяти... Чертова оттепель...

Алеся молчала. Она не куталась в палантин, снег не хрустел под ее ногами. Она стояла неподвижно и подняла голову, лишь когда башенные часы пробили десять.

— Уже поздно. Мне нужно идти, — сказала она.

— Иди. Прощай и… помолись за меня...

Я попытался улыбнуться, но лицевые мышцы словно свело спазмом. Я повернулся и, не видя дороги, зашагал прочь.

Придя домой, я принял душ, побрился, освежился одеколоном. Затем надел парадную форму, включил пластинку и сел чистить пистолет.

Я старался не думать ни о чем. Не думать о матери, о Еве, отце. Не думать об Алесе, смерти, о том, что не доживу до своего дня рождения несколько часов.

Нет, это было не трусливое бегство, как сказала Алеся. Я проиграл эту партию и должен был спасти свою честь и честь семьи Шефферлинг. Возможно, мой труп в кабинете не очень обрадует новых владельцев, но пока это был мой дом.

Больше, чем планировал, я провозился с запиской. Единственному близкому мне человеку я все сказал, а остальным — мне сказать было нечего. Я хотел написать девиз СС: "Моя честь — это верность", но, подумав, оставил листок пустым.

— Счастье в жизни я уже нашёл, то волос её чудесный шёлк... И душа моя тепла-светла, в ней всегда... — шевелил я губами, подпевая песне.

Музыка оборвалась. Игла граммофона скользнула к центру пластинки и мерно зашипела. Я посмотрел на часы — было ровно одиннадцать. Я докурил, затушил окурок, взял вальтер и, зарядив его, приставил к виску.

…В холле зазвонил телефон.

Палец дернулся, но курок не спустил. Телефон надрывался, ревел в тишине, как ночная сирена. Долго. Настойчиво. Тревожно. Замолкая на несколько секунд, он начинал звенеть снова. Пять минут — целую вечность — я сидел с дулом у виска. Спина взмокла. Рукоятка вспотела в ладони, я перестал чувствовать холод металла, — и все пять минут тишину резал пронзительный дребезжащий звон. Даже для служебного вызова это было слишком.

Я спустился вниз и осторожно поднял трубку, будто она была заминирована.

Звонила Алеся. Она сказала, что забыла сообщить мне самое главное, что у нее есть какой-то план, и я должен его выслушать, но завтра. Она не просила, не умоляла, а скорее отдавала приказы.

— Харди, ничего не делай сейчас. Ничего. Завтра я все объясню, — доносился из трубки ее сдавленный голос. — Завтра утром. Завтра…

Я так и не заснул в ту ночь. Не убрал пистолет, не разделся, разве ослабил ворот рубашки. Сидя в кресле, я смотрел в окно на бесконечный снег. Ближе к рассвету я задремал, а когда проснулся, в глаза бил солнечный свет, и снова звонил телефон.

Хорст мерзким гнусавым тенором пропел: "Как хорошо, что ты родился!"[133] Я поблагодарил его за поздравления и посмотрел на часы. Половина одиннадцатого, а от Алеси не было вестей.

Припомнив ее ночной звонок, я почувствовал, что что-то случилось, но и представить не мог масштаб произошедшего. Как выяснилось позже, рано утром Алеся пошла в полицию и созналась в убийстве Фрица Распа...

...Я не почувствовал никакого облегчения от того, что избежал смерти. Я думал, что ничего хуже со мной уже не случится, но я ошибался. Мысль, что Алеся, пойдет под суд вместо меня, была настолько чудовищна и нелепа, что разум отказывался ее принимать.

Да, я знал, что она пойдет в полицию. После ее истерического крика, что я не должен прикрывать свои «мерзкие поступки» ею и ребенком, я был уверен, что она расспрашивает о подробностях убийства с единственной целью — выдать меня с потрохами! Отомстить, избавиться от моего преследования и с чистого листа устроить свою жизнь с Алексом, который даже после спектакля с итальянкой, как оказалось, не потерял к ней интерес. И я все ей рассказал. Я знал, что ее план обречен — меня бы уже не было в живых, а мертвых не судят.

Теперь я понимал, что в эту картину абсолютно не вписывался ее ночной звонок. Даже если она просчитала мои шаги, зачем отговаривала? Какая ей была разница, убьют меня, или я сам сделаю это? Но в тот момент мне было не до деталей.

Ее признание выбило почву у меня из-под ног, вмешалось туда, где все, казалось, выстроено четко и ясно. Взять на себя мою вину. Отказаться от богатой жизни с Алексом. Ее жертва делала совершенно бесполезной мою смерть, и наоборот - ее смерть или пусть даже сломанная жизнь отныне была на моих руках. Я и так был ее должником. Хотел я того, или нет, но она в самом деле с лихвой отплатила отцу за то, что он спас ее. Она спасла мне жизнь тогда в склепе. Помогла, когда мой отец выгнал меня, а потом помирила нас с ним, и я вернулся домой. Она забила тревогу, когда я потерял сознание от морфина. Черт возьми, если бы не ее возвращение, кто знает, может Чарли и соблазнила бы меня, попутно наградив сифилисом.

Я должен был что-то делать, но что? Я не мог пойти в полицию и признаться — Алеся сказала слишком много, и ее скорее бы привлекли, как соучастницу, чем отпустили. Потом я надеялся, что ее отпустят, ведь в тот период, который интересовал полицию, Алеся находилась в больнице.

Но я понял, что время, о котором спрашивал инспектор, скорее всего было результатом не экспертизы, а оперативных данных — когда Фрица видели в последний раз, где и при каких обстоятельствах. Ведь по его трупу, который пролежал в холоде под снегом больше недели, вряд ли можно было определить точное время смерти. Насколько я знал, при низкой температуре все посмертные изменения, вроде окоченения, трупных пятен, гниения, резко замедляются. То есть тело может долгое время находиться в состоянии, соответствующем ранним посмертным часам. Кроме того, зимой нет падальных мух или жуков, а значит и энтомологическая экспертиза, которую используют в таких случаях, тоже отпадала.