Но как только я допускал, что Алеся садится в один вагон с бароном, начиналось что-то вроде изжоги. Я снова вспоминал, кто она и кто я. Снова злился и был доволен тем, что ее паспорт в моем сейфе. А значит и она сама никуда не денется. Разве что угодит в полицейский участок.

В дверь кабинета постучали. Мне сообщили об аресте одного хитреца, задумавшего поиграть с гестапо в прятки, и что Мозер приказал мне разобраться с ним. К утру полученная информация должна была оказаться у Мозера на столе.

Мысленно я послал и Мозера и его приказ к дьяволу. Вслух сказал, что спущусь через пять минут.

При мысли, что нужно встать и снова куда-то идти, тело и суставы заболели еще сильнее.

Нет, мне просто необходимо было привести себя в порядок, взбодриться. Один черт, я не мог спать. А за работой ночь тянулась не так мучительно, да и думать о ерунде не оставалось времени.

Я снова подошёл к сейфу и взял флакончик, который достал для меня Фриц.

...В груди разливался приятный мятный холодок. Тело, казалось, становилось легче. Я почувствовал прилив сил и энергии.

Я спустился в подвал, на ходу закурил. Штефан уже ждал меня. Он расстелил на столе небольшую полоску ткани и аккуратно, как перед операцией, раскладывал на ней разного размера и вида щипцы, плоскогубцы, скальпели и другие инструменты.

Задержанный был привязан к стулу. При виде меня он задергался, стал выкрикивать, что он ни в чем не виноват, что это какая-то ошибка.

Я просмотрел его документы, задал несколько дежурных вопросов, не услышал того, что хотел, и кивнул Штефану начинать.

Около двенадцати часов дня меня вызвал штандартенфюрер Шефферлинг. Это было новостью, потому что я не входил в высшее начальственное звено, чтобы со мной совещался шеф гестапо. А по некоторым другим, нерабочим вопросам мы могли поговорить дома.

В приемной отца я поприветствовал Мозера. Он сидел на одном из зеленых стульев и рассматривал настенный календарь. Наконец секретарь сказал, что мы можем войти.

В кабинете отца улавливался запах табака. В пепельнице лежал окурок сигареты. Отец курил очень редко, в особых случаях. И, видимо, сейчас был как раз такой случай.

Отец долго молчал. Затем он положил перед нами какой-то обугленный клочок бумаги.

— Что это? — спросил я, рассматривая клочок.

— Вы что, безграмотны? — ответил отец. Он был явно в плохом настроении.

— Нет, я умею читать. Здесь несколько фамилий...

— Это имена сотрудников гестапо. А нашли это вчера во время обыска на конспиративной квартире.

Мы с Мозером переглянулись. В гестапо было не принято приходить на службу с портфелем или чем-то в этом роде, потому что ни один листок бумаги не должен покидать стен. Тем более список сотрудников.

Мозер взял у меня листок, надел очки и внимательно рассмотрел его.

— Фотобумага, — сказал Мозер. — А Рëске только неделю как перевелся в наш отдел. Так что, список совсем свежий.

Отец расслабил ворот рубашки и снова закурил. И было от чего — получалось, что кто-то из сотрудников гестапо был крайне нечистоплотен.

— Мозер, сколько времени потребуется, чтобы выяснить, чьих это рук дело? — спросил отец.

Мозер вздохнул:

— Это сложно, герр штандартенфюрер. Вычислить по фрагменту я бы сказал, невозможно. Только наблюдать и ждать его просчет, какой-то ошибки или счастливой случайности.

— А если мы усилим наблюдение? — вмешался я. — Проверки, обыски. Если это фото, то маловероятно, что кто-то вынес документ на улицу и сфотографировал его дома. Проще пронести маленький фотоаппарат сюда. Ту же Лейку.

— Напротив, фотоаппарат опасен, — ответил Мозер. — Можно спрятать документ к примеру под плащом, добежать до аптеки, где быстро снимут фотокопии, и вернуть. А внешне все будет выглядеть, как будто кто-то покупает лекарство от головной боли. Нет-нет. Если кто-то играет в эти игры, то он осторожен. Значит, мы должны быть осторожны вдвойне. Нужно ждать. Только ждать.

— И как долго ждать? Месяц? Два? За это время может просочиться очень много информации, — возразил я.

Мозер не стал спорить и повернулся к отцу.

— Мозер прав, — сказал он. — Никаких слежек. Никаких прямых вопросов. Все аккуратно. Присматриваетесь ко всем. Попутно проверьте, не было ли у кого каких-то денежных прибавок в последнее время. Может кто-то хвастался какой-то покупкой. Сомневаюсь, что наш предатель идейный. Скорее всего он хорошо получает. Или наоборот, может у кого-то проблемы с деньгами... Отчитываться лично мне. Ясно? И что эта информация не должна просочиться дальше стен моего кабинета, надеюсь тоже всем ясно? Это приказ, - сказал отец и посмотрел на меня.

— Так точно, — ответил я.

Мне и Мозеру отец доверял, этим и объяснялся столь узкий круг для подобной новости.

Другой вопрос, что мне при этом фактически связали руки. Я поступал в полное распоряжение Мозера по этому вопросу. Не то чтобы меня это как-то задевало: профессионализм Мозера, да и мнение отца я не ставил под сомнение. С другой стороны я считал неправильным ждать. Если бы на востоке я "ждал" после каждой партизанской листовки, ими бы были обклеены все заборы, дома и сараи...

Впрочем, в гестапо вздернуть или расстрелять у канавы десяток другой сотрудников было сложнее. Я даже усмехнулся, когда представил с петлей на шее пару ослов из архива или сопливых машинисток, которые научились красить губки и ноготки, вилять задницей, но перепечатать в срок выписки, протоколы — нет.

Я едва успел дойти до кабинета, как меня окликнул Карл. Он подошел ко мне и, прикашлянув, вкрадчиво сказал:

— Леонхард, тут такое дело...

Я уже хотел послать его к черту, если опять у кого-то из детей день рождения, или жену нужно отвести к гинекологу, а его самого в какой раз нужно прикрыть перед Мозером.

— Нет-нет-нет, — замахал руками Карл. — Там у меня в шестой допросной сидит одна фройляйн. Документов при ней нет. Но она сказала, что Леонхард Шефферлинг может подтвердить ее личность .

— Мало ли что она сказала. Нет документов — в полицейский участок, до выяснения личности, — ответил я и снова взялся за ручку двери.

— Да, но фройляйн утверждает, что она твоя невеста...

Увидев меня, Алеся поспешила встать, но конвойный грубо толкнул ее обратно на стул. Карл приказал "не трогать фройляйн". Заметив что-то на полу, он чертыхнулся, и топнул. В полумраке я заметил, как пробежала мышь — частые гостьи в допросных подвалах и камерах.

— Ваш ангел, криминалькомиссар? — спросил меня Карл. — В таком случае, прошу...

И он быстро сложил бумаги в папку и протянул мне. Судя по выражению его лица, он был рад свалить это дело на меня.

Я приказал отвести задержанную в мой кабинет.

Конвой я отпустил. Сел за свой стол. Алесе велел сесть на стул напротив, на котором обычно сидят посетители.

— Значит, моя невеста, — сказал я.

Алеся молчала, опустив голову. Как понял, что-то объяснять мне она пока не собиралась.

Я открыл ее досье, довольно тонкое и малосодержательное. Заинтересовал только последний листок.

— ...Четвертого сентября, — зачитал я, — в ателье по адресу... во время перерыва одна из швей поделилась, что ее дети плохо спят, потому что муж, военный летчик, сейчас находится в госпитале. Дети боялись, что к нему прилетят евреи-оборотни, которые, как известно, по ночам превращаются в чудовищ и пьют кровь раненых солдат великого германского Рейха, пока те слабы... На это одна из сотрудниц ателье, Алис Штерн, расхохоталась и назвала все "чепухой"... Алис Штерн, вы подтверждаете, что подвергли сомнению коварство евреев?

— Я не хохотала, — ответила Алеся, нервно трогая ремешок сумочки. Показалось, у нее немного дрожали колени. — Просто сказала, что это чушь. Как еще назвать то, что взрослые женщины, матери семейства верят в подобные страшилки времен инквизиции?.. Не знала, что за это могут арестовать...