Метаморфоза вполне объяснимая, если учесть нежную ганимедовскую внешность Кристиана и кроличью трогательность взгляда. "Натурщик", — как метко прозвал Хорст.

— Верните! Это личное, — вдруг метнулся Кристиан, но Хельмут ловко увернулся. Зачитал из небольшой записной книжечки:

— ...Что больше, полк или дивизия? Пометка: узнать. Вермахт и ЭсЭс. Вражда? Плётцензее[40], казни. Политические узники? Дахау... Фриц, слышал? Личное, говорите… Планируете отпуск, не иначе. О! Люгер и Вальтер. Диалог за скатом. Обыграть. Личное, не поспоришь. Даже интимное!

Я поднялся. Отряхнул руки и колени.

— Леонхард, я все объясню, — Кристиан обезоруживающе улыбнулся. Захлопал ресницами. — Не нужно опрометчивых выводов и тем более решений. Выслушай меня, умоляю! Пожалуйста. Признаю, устроить шпионский цирк — это было недостойно с моей стороны, низко. Инфантильно. Глупо, если хочешь. Но Хосси всегда учил: заперты сто дверей, ищи сто первую. И ты с ним соглашался! Да, я не послушал тебя, хотя должен был. Но как отказать в просьбе женщине, тем более самой Харц?

На один мой шаг вперед пришлось два шага Кристиана назад.

— ...Клянусь, ничего из услышанного не будет использовано. Все, что тут обсуждалось, никуда не годится. Правда! Сундуки с нечистотами, сравнительный анализ танковой брони или стрелкового оружия, траншеи, трупы... Это прелюбопытно, но... То есть это ужасно, безусловно. Но напрочь лишено эстетического начала. Мне же нужны "цветы зла". Красота безобразного. Помнишь, у Бодлера лирический герой видит разлагающуюся лошадь и говорит прекрасной возлюбленной: "Но вспомните: и вы, заразу источая, Вы трупом ляжете гнилым, Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая..."[41]

— ...стукач в силках, что ж сделать с ним? — срифмовал Хельмут.

– Ясно что. – Я отошёл к столу. Вернулся с заведённой за спину рукой.

Щёлкнул затвор.

Кристиан жался к двери. Открыть ее не удавалось, и он улыбался:

— Леонхард, оставь, это же смешно... Шарлотта не обрадуется оказаться вдовой. Она говорит, ей не идёт чёрный цвет... Хватит. Не надо... Зачем ты пугаешь меня? Я же знаю, ты никогда не выстрелишь...

— Ничего личного, Кики. Германия превыше всего. Закрой глаза. А лучше повернись.

Кристиан зажмурился, лоб заблестел.

– Да в другую сторону… – покачал головой Хельмут.

Кристиан быстро юркнул за дверь. Тогда я навёл зажигалку на «предателя» и защёлкал крышкой. Звук и правда был схож с затвором.

Схватившись за сердце, "убитый" скосил глаза, свесил язык.

Девятый выстрел "согласно Ляйбнеру" должен был наверняка справиться и со свидетелем. Но Фриц невозмутимо жевал виноград. Сплевывал косточки в руку:

— Пасквиль сожги лучше, весельчак. Уверен, что трепетная лань не подружка гестапо?

— Как в себе. Он славный парень.

...Листки морщились, чернели. В пепел превращались трудночитаемые записи с пометками, зарисовки лиц, жестов, петлиц и погон.

— Шибер[42], господа офицеры? — Хельмут стасовал колоду. Карты пружинкой перелетели из руки в руку и обратно. — Харди, что за ерунду он нес, твой приятель? Харц, что-то знакомое...

— Знакомое? Не пугай. Так вот, начинающая писательница Барбара Харц, по мнению Кристиана, находится в шаге от миллионных контрактов и фотовспышек на виллах Côte d'Azur[43]. И вот фройляйн Харц зачесалось написать книжку с героически-возвышенным посылом, и чтоб герой непременно должен был пролить кровь на востоке… Я был уверен, что он от меня отстал. И вот пожалуйста!

Друзья засмеялись:

— Так а что? Помог бы, может, с гонорара бы что поимел.

— Мне консультировать для дамской истории? Любовь, ревность, терзания, блуждания под окнами... Не-е-ет, без меня. Не в моих принципах потакать амбициям какой-то бляди, которая, вместо того чтобы заняться делом, самоудовлетворяется с печатной машинкой.

Фриц скривился:

– Что в том плохого? Не знаю, посыл у этой Харц высокий… Шефферлинг, тебя послушать – прям сам никогда не влюблялся, не ревновал, камушки в окна не бросал по ночам. Не трепи, а?

Я призадумался.

— Ну было, конечно. И под окнами бродил, и цветы дарил, клялся, что люблю навечно. Так жарко клялся, ну так клялся... — под общий смех я недвусмысленно хлопал ладонью по кулаку. — Но!.. Но чтобы ревновать – никогда.

Сослуживцы переглянулись:

— Прямо никогда?

— Слово офицера. Нет, я что, похож на идиота?

— Скорее павлина.

— …или индюка!

Я швырнул в ухмыляющиеся рожи фисташковой скорлупой.

– Ну давайте, умники, объясните мне, если дама пустоголовая дура, почему я должен мучиться? Это у самок заложено выбрать самый крепкий хер и удержаться на нем любой ценой, чтобы заделать как можно больше потомства от достойного. Вот они и ревнуют. Наш же инстинкт — оплодотворить как можно больше самок. У нас нет природной привязанности к одной. Это привитое понятие.

Фриц был явно настроен скептически:

— То есть тебе, дарвинист, все равно, кто был с девушкой до, кто после?

— А когда ты хочешь облегчиться и заходишь в общественную уборную, много терзаешься, кто пользовал этот унитаз до тебя? — отвечал я. — Просто соблюдаешь элементарную осторожность, чтобы не подцепить чего, или не вляпаться. Весь фокус. Так что, господа, если мужчина и должен кому хранить верность, только своей стране. И только… Хессе, ты долго собираешься карты проветривать? Раздавай.

Хельмут заметал карты.

— А кузина в курсе этой теории? Алис, правильно? Кто она, чем занимается? Ставлю сотню, ты хорошо ее узнал.

— Достаточно, чтобы посоветовать не пускать слюни, обер-лейтенант Хессе. Кстати! Штриттматтер в самом деле получил полковника. Да, отличился в Африке. Присылал недавно газетную вырезку, как его по плечу похлопал сам "Лис пустыни"[44]. Не врал, шельма…

...Фриц выдыхал дым, улыбаясь плывшим под абажур кольцам. Запел тихо:

— нестройно загудел Хельмут:

…Сапоги и ладони стучали в ритм. Стол гремел прыгающими пепельницами, рюмками и монетами.

Втроем рвали глотки:

Я вернулся к гостям. Толпа поредела, но оставшиеся — самые стойкие, пьяные и горластые — создавали шума в разы больше. Они смеялись, перекрикивались через весь зал, прикуривали от оплывших свечей. Ненавязчивые беседы давно сменились пошлыми анекдотами вперемешку с житейскими историями. Кто-то обжимался в затемненных углах — после полуночи в зале приглушили свет.