— Милый, я хотела бы, чтобы вы нашли общий язык, — продолжила мать. — Пусть дальняя, но она твоя кузина. Да и девушка скромная, милая. С тобой она заочно знакома. Преступлением было бы не похвастаться моим мальчиком! Когда дождь или нет настроения, рассматривать семейные фотографии истинное спасение. О, какая вещица. А что в ней?

Я поперхнулся дымом, когда увидел, как мать рассматривает металлическую коробочку — вчера неосмотрительно оставил на столе. Натянул брюки и, откашлявшись, мягко забрал из рук:

— Мама, твой чудесный носик везде найдет приключения. Сама же видишь, грязное. Хочешь запачкать свои сахарные пальчики?

Коробка звякнула о дно ящика.

– А вообще ты права. Давай еще поговорим... Ты знаешь, что такое самовар? О, дьявольское изобретение. Еще на востоке пьют чай с лимоном. Представляешь? Давняя традиция, чтобы не тошнило в дороге. Потому что дороги такие, что без лимона нельзя... Кажется, это все новости, которыми жизненно необходимо нам обменяться прямо сейчас, в седьмом часу, когда я до уборной дойти не успел. Так? Или нет?

В глазах матери появилось что-то болезненное, жалкое.

— Мальчик мой, прости меня, глупую, надоедливую. Не даю тебе отдохнуть. Прости, прости меня! Я просто... Я боюсь уйти и вдруг проснуться!.. Сколько раз такое было, — мать целовала мне лицо и руки. — Ты представить не можешь, какая пытка получить письмо и бояться перевернуть его — вдруг там печать военного ведомства? А скольких горькая участь не обошла стороной, Господи, скольких матерей… Тот же Клаус, бедный мальчик… Все. Решено. Каждое твое слово закон. Отдых, значит отдых. Я не скажу ни слова! Рот нитками зашью. Кенаров выпущу в окно. Все, все сделаю! Пошлю Эльзу на рынок… Нет, сама куплю и приготовлю твой любимый пирог. Одно слово, один жест. Я исполню! – тонкие ладони рассекали воздух. Вероятно с таким азартом били французов под Седаном[3].

— Мама, перестань. Давай ограничимся тем, что ты больше ничего не трогаешь в комнате, сиделкой у кровати не дежуришь и сейчас даешь мне время на утренние процедуры. Договорились?

— Конечно, милый, — мать поспешила к двери, но удержалась за ручку: — Я люблю тебя...

— И я люблю тебя, мама, — ответил я и указал на часы — до завтрака осталось меньше получаса: — Ай-яй-яй. Я голоден, как волк. Ты не заставишь меня ждать?

Мать упорхнула. Оставшись один, я скинул улыбку, как тяжелый рюкзак. Ни разу не позволив на фронте пренебречь бритьем, не сделать четкого пробора и элементарной физической разминки утром, теперь, будь возможность, перестал бы дышать.

В ушах звенело, чего я хочу. В самом деле, чего? Наверное, отоспаться. Еще коньяка и прелестницу с отменной глоткой и мясистой задницей. И так по кругу неделю. А лучше месяц.

Металлическая коробочка в столе манила... Но завтрак и освещенная столовая были не теми условиями, чтобы смотреть суженными зрачками на мир. В том числе на хваткую лягушатницу. Быть может мать права, она прелесть. Тогда, как говорил знакомый обер-лейтенант, следовало ее «узнать получше и познать поглубже».

Уже со спины я понял, что промахнулся. Лопатки сведены, как скобами. Темные волосы строго собраны на затылке. Девица молчала и обернулась, лишь когда мать попросила ее встать.

— Алис, познакомься, Леонхард. Не правда ли, он у меня красавчик? — с беспокойной улыбкой мать смотрела то на меня, то на девушку. — Алис Штерн. Моя племянница, получается... твоя кузина...

—...и само очарование, — поцеловал я холодные пальцы.

Лет двадцати, может больше, девушка была скорее высокого, чем среднего роста, тонко сложена, очень недурна на личико. Приятное впечатление портила лишь какая-то учительская серьезность.

Не отпуская руки, я хотел помочь Алис сесть, но она вдруг отшатнулась и шепнула что-то матери.

— Не думаю, что это правильно, милая, — ответила мать. — За стол. Прошу тебя.

Алис покорно села. Я занял место напротив.

Солнечные блики прыгали по молитвенному уголку нашей просторной столовой. Ее со всей душой обставляла еще моя бабка, потому как мать, уроженка Бреслау, Нижней Силезии, долго не могла привыкнуть к благоговению, что питали баварцы к кухне, как главному, сакральному месту в доме. Даже в самый пасмурный день здесь царил уют и тепло.

Посуда сливалась с белоснежной скатертью, поблескивало столовое серебро, обычно появляющееся на обеденном столе по торжественным поводам. Дымил тонко чайник, утренний сквозняк покачивал шторы с кружевом по краю, цветки красной герани на подоконнике. Белые сосиски, из нежнейшей телятины, слегка отваренные уже ожидали на тарелках с аппетитнейшим островком сладкой горчицы.

Отец пребывал в приподнятом настроении. Я сказал, что вернулся насовсем, и он был на удивление словоохотлив, много шутил и смеялся. Дополнял сводки матери о погоде, мюнхенских сплетнях, о том, кто за три года умер, родился или женился. Говорил об изменениях в доме с той дотошностью, будто я ослеп и не мог сам оценить, как обновили библиотеку, гостиную и восточную спальню на втором этаже.

— Харди, а что случилось на прошлой неделе, не поверишь! — мать, похоже, не собиралась есть. – Мадам Полин вызвала дух Марии Антуанетты, той самой королевы Франции, которую казнили. Что мы только у нее не спрашивали!.. Оказывается, у нас много общего. Любимые цвета голубой и золотой. Как я люблю, представляешь? Ну точно моя комната!

— А что горло на срезе стынет, не жаловалась? Ха-ха-ха! — рассмеялся отец. — Магда, Магда... Ну нельзя же быть столь доверчивой. Шут знает, с кем связалась твоя крашеная мумия мадам Полин. Ведь в городе каждому – от прачки до бургомистра – доподлинно известно, в каких тонах спальня фрау Шефферлинг! Ха-ха-ха!.. Леонхард, что на сегодня? Какие планы? Полагаю, тебе стоит прогуляться по городу. Смотри-ка, и погода благоволит. Последнюю неделю дождь лил как из ведра. Раз даже со снегом. В заморозки Магда понесла невосполнимые потери. Что там померзло в оранжерее, ты жаловалась?

— Берта не закрыла окно… – подхватила мать. – А на улице и правда загляденье. Настоящая весна. Солнце, оно что счастье. Будит все вокруг. Уверена, это наш Харди с собой привез тепло и хорошую погоду...

– Зима тревоги нашей позади, к нам с солнцем Йорка лето возвратилось…[4] – помешивая кофе, я подмигнул Алис.

На груди у неё поблескивала жемчужная подвеска. Алис спешно поправила блузку, застегнула верхнюю пуговичку.

– Mademoiselle Alice, pourquoi vous êtes si triste? Est - ce que vous manquent les croissants français? Je vous invite se promner chéz moi ,puisque il fait beaux. Les confiseurs allemands dans la cuistance des bonbons et des gâteaux ne cèdent rien au confiseurs français[5].

Родители переглянулись.

— Ты говоришь по-французски?.. Как... неожиданно, – отец заскрипел пальцами.

— Некоторое время я был в Париже, — ответил я. — Вот и скоротал вечерок другой. К слову, французский не так уж и сложен, как его расписывают сами лягушатники. Довольно аналитичный, если не сказать ущербный. Будь Клопшток родом из какого-нибудь там Руана, он не создал великую "Мессиаду"[6].

Алис сидела как на допросе. Надгробие смотрелось бы живей и веселее. Ни секунды не mademoiselle, выросшая во Франции, – где кафе и ваниль, воздушные шарфики, пропитанные шармом и легкомыслием, и не флиртуют, и не хихикают разве памятники.

— Совсем из головы вылетело! — защебетала мать, заполнив паузу. – С вечера в полнейшей растерянности, что подать к обеду. Телятина — слишком повседневно. Быть может, куропаток? Харди, новая кухарка — волшебница и кудесница. Отменный кулинарный вкус. Из продуктов, положенных по продовольственным талонам, она творит чудеса! Ее перепела с брусникой и можжевельником неповторимы. О, так давайте перепелов и подадим?