Впрочем, было чисто и уютно. Чувствовалось, что хозяйка – девушка. Занавески пахли свежестью, в вазе стояли цветы, герань на подоконнике цвела огромными красными шарами цветов, верх черного пианино был накрыт белоснежной салфеткой. На ней стояла небольшая статуэтка-бюст Баха и фарфоровая балерина.

В тусклом свете не сразу можно было заметить дверь — без наличников, ручки, она была так же оклеена обоями, как и остальная стена. В замочной скважине торчал ключ.

— Куда ведет эта дверь? — спросил я. Алеся встала с постели почти сразу. Она так делала всегда. Я с примесью досады смотрел, как она одевается, поправляет волосы. Чувствовал себя так, будто из меня вынули кости. Лежал на мягкой кровати, как в облаках, не хотелось шевелить даже пальцем.

— Обычный чулан, — ответила Алеся.

— Почему закрыт?

— А почему он должен быть открыт? — возразила Алеся с улыбкой.

«В самом деле», — подумал я и посмотрел на часы, поморщился: как не хотелось, Боже, из чистой постели снова возвращаться в толстые стены гестаповских подвалов с их грязью, кровью, блевотой... Чтобы как-то взбодриться, потянулся к радио, лязгнули металлические пружины кровати. Этот лязг в последнее время ассоциировался только с Алесей, тыквенными сумерками ее комнаты и удовольствием.

— Алеся, тебе хорошо со мной? — спросил я. Она не ответила, отдернула занавеску и открыла окно. Я зажмурился от плеснувшего в глаза вечернего солнца.

— Мне с тобой очень хорошо, — продолжил я. Хотел получить "комплимент" обратно, но Алеся суетилась, что-то искала на полу.

—...Да где эта сережка?.. — вздыхала она. — А! Вот...

Ответа я не дождался. Закурил, сделал громче радио. Передавали сводки с фронта. Диктор четко сообщал о выходе немецких войск к Волге. Затем было короткое, но воодушевляющее обращение фюрера к немецкому народу.

Алеся все время недовольно косилась на радиоприемник, когда же заиграл марш, рывком выключила его. Сказала мне одеваться и садиться за стол. На нем, как по мановению волшебной палочки появилась бутылка вина, супница, жаркое с картофелем и свининой, сыр, огромный кусок мясного пирога, какой-то салат, стопка блинчиков, вишневый джем, яблоки, свежая малина.

Полчаса назад я не думал о еде, а теперь, глядя на все это, захлебывался слюной.

Пока ужинал, Алеся ходила по комнате, потом постояла у окна, словно кого-то высматривая, и наконец села рядом.

— Сегодня несколько раз проезжали машины с такими круглыми антеннами, — сказала она осторожно.

— Пеленгаторы?

— Да. А что если в доме есть радиопередатчик, то они это сразу увидят?

— Если он включен и передает сигнал, — ответил я. — Но не сразу. Нужно какое-то время, чтобы отследить сигнал, понять откуда он, куда передает. Расшифровка вообще может занять не один месяц. Почему ты спрашиваешь?

— Интересно. Обычное женское любопытство.

— Бывает. Да, кстати, завтра тебе лучше остаться дома.

— Опять? Снова облава на врагов Рейха?

— Не надо лишних вопросов, моя сладкая. Просто делай, что я говорю, — сказал я и взял Алесю за подбородок. Она улыбнулась и в который раз мельком глянула в сторону потайной двери.

— Что там? — спросил я, проследив ее взгляд.

— Ничего.

— Не лги мне. Ты все время смотришь на эту дверь. Что там?

— С чего ты взял? На потолке после вчерашнего дождя пятно появилось, а по обоям подтек, на него смотрю! — недоуменно показала рукой Алеся. Но неубедительно.

— Открывай.

— Зачем?

— Я сказал открой! — приказал я. Алеся вздрогнула, встала из-за стола, подошла к стене. Повернула ключ. Дверь со скрипом открылась. Внутри валялся какой-то хлам, метлы, ведро, старая картина, ножная швейная машинка и женский дорожный саквояж.

— Это чье? — спросил я.

— Не знаю...

— Что внутри?

Алеся подумала и спокойно ответила:

— Передатчик. Только я его не включаю. Приходят радисты, они им сами занимаются… Что смотришь? Открывай. Только осторожнее, где-то тут валялся пулемет. Не споткнись.

Алеся ухмыльнулась, скрестила на груди руки - так делала всегда, когда сердилась, и вышла.

Я открыл саквояж — на засаленном дне нашел старую пуговицу и билет до Нюрнберга десятилетней давности.

Алеся пронесла посуду мимо меня на кухню. На обратном пути я остановил ее и взял за руки.

— Прошу, малышка, больше не надо так, — прошептал я. Меньше всего хотел сейчас ссоры. — Сейчас не время для шуток.

— Шуток? — ответила Алеся. – Ты бы видел себя со стороны, видел бы свои глаза!..

— Извини, нервы. Мне просто нужно отдохнуть... Бумажная работа так утомляет. Скоро все кончится и будет по прежнему.

— Бумажная? — недоверчиво спросила Алеся. — Про ваше гестапо болтают такое...

— Предрассудки и происки врагов.

– Пусть так, но если бы ты уволился, мне было бы спокойнее. И тебе тоже, выспался бы.

— Ну вот опять! Говорил же, это невозможно сейчас. Медкомиссия только в ноябре. На что я буду жить? На что покупать подарки моей прекрасной невесте? На днях стенографистки обсуждали какую-то модную ткань. Может выберешь? Сошьешь себе новое платье.

— Не хочу, спасибо, — ответила Алеся. Мой ответ ее огорчил.

— А что хочешь? Помаду, конфеты, какое-то украшение, — я целовал ее руки, запястья. — Мех, духи?..

Алеся вздохнула, смягчившись, смотрела с прежней теплотой, поправила мне волосы, провела ладонью по моему лицу.

— Сходим куда-нибудь вместе? В галерею, или в Баварскую оперу. Там дают "Луну" Орфа. Или просто в парке погуляем, на лодке покатаемся. Возьмём с собой Асти, ей будет где порезвиться. Мне... мне не по себе, что ты вот так приходишь на час-другой и уходишь. Это неправильно.

Не дожидаясь, пока договорит, я взял ее лицо в ладони, поцеловал кончик тонкого носика:

— Мы обязательно сходим куда-нибудь, как только я буду свободнее, обещаю. Это твое единственное желание?

— Да. Нет. Еще постарайся не приходить ко мне в этом.

Алеся посмотрела на старый венский стул, поверх которого был накинут мой китель, на сиденье лежала фуражка.

Я удивился просьбе. В гестапо форма не была обязательна, больше ходили в гражданском. Мне нравилась форма, за годы военной службы я к ней привык, к тому же это было удобно – не думать, что надеть. Но...

— Все, что пожелает моя русская богиня, — согласился я. — Все, что пожелает...

—... Красивый наряд. Тебе идет. Настоящая баварская красавица! — сказал я и щёлкнул фотоаппаратом еще пару раз.

На Алесе был тирольский темно-зеленый дирндль[115] с милыми цветами на светлом фартуке, черные туфельки с пряжкой, в руках — крошечный букетик цветов. Она была как фарфоровая статуэтка на фоне зеркального озера. Я не мог не любоваться ею.

— Да уж, — Алеся поправила белоснежные рукава-фонарики блузки. — Только больше я его не надену. На меня в нем как-то странно реагируют. Пока до метро дошла один прилип познакомится. В метро еще один. И главное все так осмотрят сверху вниз, как на ярмарке! Я, конечно, знала, что в Германии ценят традиции, любят костюмы вот эти баварские, тирольские… А ты когда шел в своих… шортах, на тебя тоже девушки так реагировали?

В словах Алеси слышалась насмешка. Будто ее забавляли ледерхозе, бесценные кожаные бриджи. Узор на них моя бабушка вышила своими руками, поэтому этот костюм бережно хранился в нашей семье как реликвия. Что находила Алеся комичного, не знаю. Я списывал это на ее неискушенность в вопросе немецких традиций.

Знала бы она чуть больше, не привлекла бы столько мужчин своим поясом. Я подозвал Алесю к себе. Перевязал узел на фартуке с левой стороны на правую, но не отпустил из рук тонкую талию, затянутую в корсет.

— Теперь такого внимания не будет, — сказал я, обнимая Алесю. – Теперь ты «замужем». Все просто: бант по центру – вдова, налево – свободна, направо – замужем.