— Да? Я знала, что спереди бантик, вот и завязала, как нравится… — задумчиво произнесла Алеся и рассмеялась.

…Мы лежали на траве и смотрели на облака. Хотелось остановить время, так было спокойно и хорошо. Пели птицы, в озере плескалась рыба, а брызги искрились на солнце, как серебряная россыпь. Асти, глядя на это, бегала по берегу и стучала зубами, но в воду не заходила. Пахло лугом и цветами, а из корзинки, которую Алеся приготовила для нашего небольшого пикника, — булочками с марципаном и "курником". О, это было божественное блюдо, без которого я теперь не представлял воскресный обед — русский слоеный пирог с мясом, жареным золотистым луком, грибами и чем-то еще. Я пытался правильно произнести название, и это тоже вызывало у Алеси улыбку.

— Лето заканчивается… У нас обычно в это время уже чувствуется осень. Нос так высунешь в форточку утром, а ветерок такой уже свежий. И небо синее-синее, прозрачное, как стекло. Камень брось — разобьётся. Рябина красная, горькая. А после первых морозов — горько-сладкая, но это в ноябре… — Алеся погрустнела. Эта тоскливая улыбка плохо сочеталась с баварским костюмом.

— У тебя кто-то остался там, в России? Семья? — спросил я, впившись зубами в сочный кусок пирога и застонал от удовольствия. Он таял во рту!..

Алеся отрицательно покачала головой.

— Кто до войны умер, кто во время...

— Зачем ты тогда скучаешь? Если там холодно до июня, и в августе уже чувствуется осень. В Германии и в октябре на клумбах цветут цветы.

— Дело не в цветах. До революции папа много путешествовал за границей, жил и работал в Париже, Цюрихе, Берлине... Когда умерла бабушка, его мать, он сам, своими руками вскрыл ее, вынул органы… Жара была, а покойнику в доме три дня находиться. Я помню, как он вышел мне навстречу с тазом, а в нем…— Алеся содрогнулась. — Хирурги такие, у них нервная система крепче, чем у нормальных людей. Так вот, каждый раз, когда он пересекал границу, возвращаясь в Россию, он плакал как ребенок, и как у Есенина, обнимал березы… Этого не объяснить. Не знаю…

— Если уедешь ты, то как ребенок будет плакать Флори. Или Кристиан. Смотрю, вы сдружились?

Я ждал возможности задать этот вопрос. Случайно узнал от Хорста, что после нашего визита к Кристиану Алеся встречалась с ним еще.

— Он — прелесть, — ответила Алеся и кокетливо добавила: — Я в него даже влюбилась, совсем немного. С ним интересно. Только он напуган твоим допросом.

— Беседой, не допросом. И не так уж напуган, раз разболтал. Так о чем он говорил с тобой?

Алеся посмотрела на меня, словно раздумывая, верить мне или нет. Я заверил, что все останется между нами.

— Говорил, как грустно, что происходит сейчас между немецким народом и русским, — сказала она. — Два великих народа с великой культурой, тысячелетней историей не должны враждовать... Кристиан рассказал, как в Бонне познакомился с одним философом, Вальтером Шубартом[116]. Он тепло отзывался о русских, читал русских писателей, даже женился на русской эмигрантке. Когда в Германии к власти пришли нацисты, бежал с женой в Советский Союз... У Кристиана есть книга с дарственной надписью Шубарта. Кажется, швейцарское издание. «Европа и душа востока». Очень любопытная книга, я прочитала за ночь. Не все понятно, конечно, но основное. Шубарт как бы выводит основные черты каждого народа: англичан, итальянцев, французов, размышляет над историческим контекстом, влиянием ландшафта на их характер. Но меня поразило другое. Шубарт говорит, что две самых непохожих нации, которые в то же время могли бы проникнуть друг в друга и обогатить, это немецкий народ и русский. Более того, именно в таком слиянии он видит спасение западной цивилизации от пропасти, которую предрек в «Закате Европы» Шпенглер[117]. «Мессианский человек», «свет с востока»… А знаешь, Ницше тоже много писал о России и в конце жизни начал учить русский язык, чтобы прочитать Достоевского в подлиннике. Еще он говорил: «Я обменял бы счастье всего Запада на русский лад быть печальным…»[118] — рассказывала Алеся, мечтательно глядя поверх леса и далеких гор. Как будто говорила не мне, а небу и облакам.

— Мне эта мысль не давала покоя, я ночью даже не спала. Вот вроде как есть душа, а есть тело. Соедини, и получится человек. А по отдельности — мертвец и пустая энергия… Сам посуди, — Алеся повернулась ко мне и посмотрела в глаза. Говорила с чувством, с вдохновением, сбивчиво, будто мысль опережала слова, — нас так много связывает, наши народы! Немецкая принцесса была на русском троне, и не одна! А художники с немецкими корнями? Карл Брюллов. А Санкт-Петербург? Вот где сплав немецкой мысли и русской души… Ты как-то говорил про наши цивилизационные ошибки. Да, они есть. Например, по себе сужу! — нам ведь правда порядка не хватает, дисциплины, умеренности. Иногда простого здравомыслия!.. Тот же авось — это же безрассудство, а все равно каждый раз на него надеешься.

— На кого? — спросил я.

— На авось. Авось. Случай. Авось пронесет. Авось обойдется… Хотя папа всегда говорил, что за каждым таким авось стоит подсознательная вера в Бога, когда ты отдаешься на волю… Его. Но опять же народная мудрость – на Бога надейся, а сам не плошай… Или как ваш священник говорил на последней проповеди: не искушай Господа своего…

Я был приятно удивлен. Во-первых, тому, что Алеся не просто стала ходить со мной по воскресеньям на мессу, но и вслушиваться в проповеди. Во-вторых, с Кристианом они обсуждали правильные вещи. Я не мог не отметить этого.

— Да, этот Шуберт славный парень. Он прав. Человечеству есть чему поучиться у немецкого народа. Германская нация дала миру великие имена инженеров, изобретателей: Даймлер, Дизель, Рентген... Как Прометей принес людям огонь с небес, так и немецкая нация, осененная германским духом, дала миру нового Творца, немецкого «сверхчеловека», — сказал я. Вытер губы салфеткой, налил минеральной воды.

Алеся вздохнула. Воодушевленный огонек в глазах померк:

— А русский Николай Зелинский придумал противогаз. Менделеев периодическую систему химических элементов. Попов изобрел радио, которое ты слушаешь с таким удовольствием… Я тебе про одно, а ты опять про «сверхчеловека»… Знаешь, у нас на курсе такой интернационал был: казахи, грузины, цыгане, евреи, белорусы... Все вместе, какие посиделки студенческие устраивали. Весело, дружно.

— Евреи? Может ты с юде и романы крутила? — усмехнулся я и снова заглянул в корзину, что там было еще припрятано вкусного.

— Романы не крутила, врать не буду. Аккомпанировала, дружила, из одной тарелки ела. Не вижу в этом ничего постыдного. Нас учили, что любой, кто готов жить по совести, работать на общее благо, отвергать капитал, скупость, богатство, - мне товарищ и брат. Любой, потому что "нет ни эллина, ни иудея". Об этом написано в Евангелие твоей матери. Там нет деления на уберменшей и унтерменшей. Зато есть про гордыню, самовозвышение и самовосхваление. Кто захочет быть первым, будет последним. Кто возгордится, что лучший, будет посрамлен.

Я достал из корзины еще одну булочку и сливы. Предложил Алесе, но она мотнула головой.

— Ты что-то не поняла, милая. Превосходство арийской нации — научно доказанный факт, — говорил я. — Ты же не собираешься спорить с фактами? Почитай де Гобино «Опыт о неравенстве человеческих рас», середина прошлого века, между прочим. Или «Расологию» Чемберлена, Гюнтера. Тоже философы, к слову. Как твой Шуберт.

— Шубарт. Шуберт – австрийский композитор.

— ... И все философские идеи прошлого столетия сейчас доказаны наукой. М-м-м. Эта сахарная глазурь божественна!

— Ваши ученые выдвинули определенные свойства черепа и внешности истинного арийца, — продолжала спорить Алеся. — Скажи, как Геббельс, ваш фюрер им соответствуют? Высокие, широкоплечие, голубоглазые арийцы? Да сколько вас таких наберется?