Отец поменялся в лице. Закрыл глаза и горько рассмеялся:

— Какой же я... старый дурак. Носом землю рыл, искал хирурга... Хе!.. Ну конечно! Вот чем ты оскорбился в ферайне. Не калекой, неспособным к жизни. Жизнь? Пф-ф!.. Да подтереться ею!.. А что к войне не способен, это да!.. Война! На нее же у тебя колом стоит!.. Что ж, славно-славно.

Отец прошелся до окна и обратно, по пути ударяя кулаком мебель, стены.

— Отец, поверь, решение далось мне нелегко. Но надо уметь расставлять приоритеты с поправкой на время и действительность, — продолжал я, не повышая голоса. — Матери нет. Она больше ничего не сможет сделать на благо Германского Рейха. Я жив. У меня есть возможность снова послужить своей стране, немецкому народу...

— Я тоже жив, Леонхард! – обернулся отец и грохнул по столу так, что сорвались фотографии. Осколки брызнули на ковер. — Если ты не заметил, у меня не осталось никого, никого, кроме тебя! На восток собрался... Сам говорил, там другая война, не такая, как в Польше или Франции. А теперь и вовсе!.. Если что, как мне потом жить, скажи?! Для кого?!

Отец размахивал вокруг себя руками, как крыльями. Голос его срывался. Губы дергались, глаза бешено вращались.

Я молчал. Из уважения к памяти матери не желал ссориться. Да и смысл? Еще в тридцать девятом я горло сорвал, объясняя, что права не имею быть счастливым откормленным боровом, пока Рейх и фюрер нуждаются во мне, как в солдате. Нечего было добавить и теперь.

— Значит, во имя Германии... — нагнетал отец, шагал от стены к стене. Стекло хрустело под ногами. — А что подохнешь на операционном столе, не фантазировал, нет? Какой тогда прок Германия поимеет с тебя?

— Как грубо... — ответил я. — В полицейских слежках и погонях ты позабыл, что такое долг? Так вспомни. Я давал присягу, отец, я останусь верен ей до конца. Если попытка снова вернуться в строй будет стоит мне жизни, что ж... я отдам ее.

Отец смотрел долго, внимательно и зло:

— Не на ту операцию едешь, — он постучал по голове и прокричал, словно глухому: — Лоботомия! Мозги подкрутить!.. Да-а... Господь в самом деле милосерден, раз Магда сейчас не слышит этого бреда... Кстати! Если на то пошло, реши, куда свою собаку пристроишь. С собой забирай, в лесу привяжи, хочешь — пристрели. Мне она не нужна.

Я застыл в дверях.

— То есть?.. У меня завтра поезд. Куда я пристрою? Ты обещал, что оставишь Асти!

— Ты тоже много чего обещал, что останешься в Германии, женишься, остепенишься…

— Я не обещал. Обещал подумать!

— Вот и подумай! — прогремел отец, аж в ушах зазвенело. — Заодно запомни, удерёшь — на этот раз обратно можешь не возвращаться. Не прощу даже в гробу. Дома, наследства, места на кладбище — всего лишу. Так что подумайте, герр офицер, прежде чем расставить приоритеты в соответствии с действительностью. Подумайте!..

Стиснув зубы, я прорычал:

— Яволь...

Больничные приключения — не слишком увлекательное повествование.

Первые сутки после операции я проспал, в перерывах блевал желчью. На вторые должен был постараться сесть. Обыкновенное действие по усилиям и испарине далось, как когда-то сотня подтягиваний на спор. Думал, подохну.

На третий день я сделал первую пару шагов по палате и наконец-то осознал, что жив, что портсигар папаши Хорста сработал лучше щетинки трубочиста. Да, пока я выглядел как фантастическое существо, чудовище Франкенштейна: в бинтах, воняющий медикаментами и утыканный дренажными трубками. Но я выиграл у жизни эту партию, а значит, каждый новый день теперь будет легче и лучше предыдущего.

Более-менее уверенно почувствовав себя на ногах, я добрался до телефона и позвонил сначала Алексу — барон здорово выручил, забрав Асти — потом домой. Но не успел сказать и двух слов. Отец бросил трубку.

Неделей позже, когда мы случайно встретились на Южном кладбище, он тоже отвернулся. Прошли мимо, как незнакомые люди.

Я вернулся в Мюнхен в конце июля. В багажнике лежал чемодан с вещами, в кармане — полупустой бумажник. Операция и двухнедельное пребывание в Берлине, если не сделали нищим, то пробили хорошую дыру в сбережениях. А ведь пока решался вопрос о предоставлении служебного жилья, нужно было ещё позаботиться о крыше над головой и потратиться на помощницу по хозяйству.

Приглашение Алекса приехать в Вассеррозе за Асти и погостить пришлось кстати. О том, чтобы выйти на службу до августа не было речи, и я решил, что сейчас как никогда альпийский воздух и живописный пейзаж пойдут мне на пользу.

Когда-то Кристиан, любитель странных вопросов, спросил: если бы выдался шанс обменяться с кем-то жизнями, в чьем теле я хотел бы оказаться? Я ответил, что меня вполне устраивает свое тело и своя жизнь. Впрочем, если бы речь шла конкретно о жизни Александра фон Клесгейма, уверен, из претендентов выстроилась бы очередь.

Деньги и успех липли к Алексу, как морские желуди ко дну корабля. Александр был седьмым ребенком эксцентричного австрийского изобретателя Ульриха фон Клесгейма. Именно отцу Алекс был обязан первыми шагами в автоспорте, которые позже поддержал, развил, а главное профинансировал друг семьи Людвиг Эстерхази — тоже австриец, промышленник и страстный любитель автогонок.

Стоит ли говорить, что перспективы, которые открывала восемнадцатилетнему Алексу свадьба с дочерью благодетеля, были более, чем заманчивы. Алекс поставил на правильную лошадку. С этого началось восхождение: интервью, поклонники и поклонницы, автографы... Впрочем, после аварии на кубке Гран-При Германии в тридцать восьмом, жизнь сбавила обороты. Но Алекс остался на плаву. Купил поместье, наладил производство сыра, сел писать мемуары и растил сыновей.

...Бывший владелец Вассеррозе явно промахнулся, назвав роскошное поместье в Баварии именем скромного цветка — "водяной розы", кувшинки.

О мотивах этих Каролина фон Клесгейм, супруга барона Александра, умолчала. Зато сообщила, что Вассеррозе было построено относительно недавно, в начале века. Помимо четырёхэтажного дома с лифтом на территории имелись теннисный корт, бассейны, английский парк, конюшня, гараж для стальных "игрушек" барона, богатые охотничьи угодья.

— …Но главная наша гордость – сыроварня и волшебные сорта твердого сыра, — пела Каролина, изредка оглядываясь. Складывалось впечатление, что утомительная «ознакомительная экскурсия» по поместью была изощренной попыткой нагрузить меня товаром, как венецианского купца.

— На прошлой осенней ярмарке чиновник из Берлина со всей прусской агрессивностью напирал продать секрет. Разве не приставил пистолет к голове! Берлинские скоты считают, им все обязаны!.. Александр был непреклонен. Ответил, что австрийский рецепт потеряет свою магию в немецких руках... Я гордилась им больше, чем когда-либо!.. Леонхард, ты все поймешь, когда попробуешь сам. Но я хочу сразу оговориться — не рассчитывай больше, чем на три сырные головы. Цена такая же, как для других.

Провокацию семейки австрийских аристократов, которые четвертый год «заламывали» руки, что «родная Австрия привязана теперь к Германии», я пропустил мимо ушей. Было не до того. Пустяковая дорога измотала, от солнца и горного воздуха кружилась голова, хотелось побыть одному.

— А где сам Александр? — спросил я. Не встретить меня лично — это было не похоже на него.

Каролина остановилась. Сделала вид, что вопроса не услышала.

— Мы пришли. Два этажа в твоём распоряжении. У слуг есть свой ключ и отдельный вход, так что... По поводу вещей я распорядилась. Что еще... Пожалуй, всё. Остальное Александр расскажет сам. Если найдет время, конечно. Слишком занят в последнее время, — Каролина ответила со странным едким намёком и передала ключи.