Ланг огляделся, достал из внутреннего кармана пиджака маленькую записную книжку и незаметно протянул ее мне:

— Вот, я сделал, как вы просили.

— Так быстро? Как все прошло? Втереться в доверие к фрау Хаускнехт оказалась не так сложно?

Ланг неопределенно поморщился, снова посмотрел на вход в церковь, потом на фигуры ангелов.

— Не дергайтесь. Ваше волнение вас выдает...— сказал я, листая блокнот. На первый взгляд, все было в порядке. Однако предстояло проверить, насколько ценной и правдивой была эта информация. — А что ее муж? Вы с ним встречались?

— Нет. Он постоянно в разъездах... Я переписал адреса с тех писем, которые были до востребования... Фрау Хаускнехт говорит, он очень осторожен в последнее время. У него даже обострилась язва на нервной почве. Он собирается на лечебный курорт.

Ланг покачал головой. Я еще раз присмотрелся к нему. Время от времени он как-то нервно и часто моргал, сильно смыкая веки.

— Вы не похожи на счастливого любовника, закрутившего роман с женой толстосума, — заметил я. — Надеюсь, вы были аккуратны и не наследили?

— Я буду счастлив, когда забуду это все, как страшный сон... Теперь я могу поехать в Лейпциг? Мы в расчете?

Студент с надеждой посмотрел на меня.

— Разумеется. Но не сейчас. Раз уж вы так сблизились с фрау Хаускнехт, у меня будет для вас еще одно небольшое задание.

— Как?.. Вы сказали, что это было последнее задание! — воскликнул Ланг и встал. Его визг эхом разнесся по церкви. Из-за колонны показался священник, вероятно, выглянувший на голос.

— Прикройте глотку, Ланг. Не забывайте, где вы. Сядьте, — осек его я. Студент послушно сел.

— Господин офицер, поймите, я не могу... — он снова понизил голос. — У меня есть невеста, она ждет меня… А эта женщина, кажется, поверила мне. Дарит дорогие подарки… Я чувствую себя последним негодяем!.. — студент подбирал слова, и начал моргать чаще. Все-таки это было что-то нервное.

— Если сорокалетняя старуха решила, что может увлечь молодого любовника, в этом нет вашей вины. Кто знает, быть может, это ее последнее романтическое приключение. Не лишайте ее этого. В конце концов вы обязаны мне свободой и возможно жизнью. Взамен я не требую рисковать ни тем, ни другим. Просто еще пару вечеров проведите в компании фрау Хаускнехт.

— Нет, — упирался студент и притопнул грязным ботинком. — Решительно нет. Вы помогли мне. Я тоже для вас сделал немало! Теперь я хочу уехать в Лейпциг к своей невесте. Я люблю Лили! Я хочу жить спокойно. Я не хочу больше никого обманывать! Не хочу рисковать! Мне противно это, мерзко... Мерзко ложиться в постель с... Боже!.. Нет. Не хочу и не могу! И потом, я боюсь ее мужа. Говорят, он сущий Отелло! Он же свернет мне шею, если узнает!..

Студент беспокойно зашатался. Он дрожал и испуганно озирался по сторонам, казалось, что сами стены церкви и даже цветные лучи витражей пугают его. Я думал, этот кичливый умник смелее.

Мимо нас прошла молодая пара и прошла к алтарю. Надо было сворачивать разговор. Тем более мне предстояло еще ночное дежурство.

— Как знаете, — ответил я и достал небольшой снимок, приготовленный специально для этого случая.

— Что это?

— Не важно. Главное, чтобы это так и осталось у меня, а не попало в руки к вашей невесте или ее отцу. Поверьте, я не хотел бы их огорчать, что вы — жиголо и развлекаете мюнхенских состоятельных фрау за дорогие подарки.

Ланг округлил глаза, нижняя челюсть отпала. Он попытался выхватить у меня снимок, но только царапнул воздух.

— Но это ложь, вы же знаете! Вы блефуете!.. Она не поверит вам, я все объясню ей...

— Возможно. Если будет кому объяснять. Герр Хаускнехт действительно импульсивный человек. И очень злопамятный.

Ланг крепко зажмурился, застонал и с сожалением обхватил голову руками. Когда он выпрямился, прошептал:

— Вы — дьявол…

— Ну… — я снова посмотрел на довольно пикантную картинку, — вы тоже не ангел. Надеюсь, мы поняли друг друга. А теперь запоминайте, что вы должны сделать...

Я приехал на службу без четверти восемь. Бросил записную книжку Ланга в ящик, решил, что займусь им позже. Чувствовал себя паршиво. Болели глаза, в ушах стоял непрерывный звон, словно в каждом ухе звенели провода... Я сел и положил руки на стол, на них - голову. Закрыл глаза в надежде хоть ненадолго заснуть...

Есть такая "веселая" пытка, одна из самых мучительных, когда человеку не дают спать. После ранения я ощутил на себе все ее "прелести". Но если еще весной мне удавалось уснуть при впрыскивании ничтожной дозы морфина (ну и немного коньяка от нервов), то в последнюю неделю я перестал спать совсем.

Я чувствовал усталость, зевал, казалось, дотронусь до подушки и провалюсь, забудусь, но малейшим шум — крик на улице, хлопанье окна или чихание Асти, — и я вздрагивал, как будто кто-то толкал меня в бок. Остаток ночи я ерзал в постели, ходил по комнате или чистил свой пистолет, спотыкаясь о мысль, что хочу застрелиться и хотя бы в морге отоспаться.

Излишне говорить, что утром я чувствовал себя так, словно меня раздавил танк. Ни на что не было сил. Еда не лезла в глотку, меня раздражал шуршащий передник прислуги, и как отец энергично работает челюстями, уминая завтрак...

Чтобы хоть немного взбодриться и сбить дурное настроение мне пришлось увеличить дозу морфина с 0,06gr почти в три раза. На бедрах из-за частых нарывов впрыскивать морфин становилось все сложнее и болезненнее. Мне очень не хотелось начинать колоть руки, и я перешел на прием морфина внутрь.

Бессонница, постоянная усталость и зевота. Это выматывало меня окончательно. Особенно ночью, когда лезли всякие мысли. Особенно, если они касались Алеси...

...Мне приснилась мать. Она гуляла по нашему саду, молодая и красивая, такая, какая была до моего отъезда в Польшу. Потом откуда-то появились Родриан и Бенно... Я был вне себя от злости и пытался выяснить, кто дал им охотничьи ружья перед боем. Наверняка осел Шульц. Но тут я вспомнил, что Шульцу снесло его тупую башку осколком еще в сорок первом. Кто мог поручить покойнику заниматься вооружением личного состава? Впрочем, и Родриан, и счастливчик Бенно тоже давно кормили червей...

"Харди!" — крикнул кто-то.

Я вздрогнул. С трудом открыл глаза.

В кабинете было темно и тихо, хотя я все еще слышал окрик матери. Я включил лампу, посмотрел на часы: прошло всего четыре минуты.

Невольно взглянул на фотографию Алеси, стоящую на столе. Затем левее, на календарь. Ближайшая суббота, девятнадцатое сентября было взято в кружок, рядом стоял крестик... Я долго вспоминал, кого и где должны были хоронить. Выдохнул. Потом сообразил, что девятнадцатого сентября Хорст венчался со своей подружкой в Фрауэнкирхе.

Я не дал Хорсту определенного ответа, приду я или нет. Сказал, что постараюсь. Тем более, что как такового торжества не планировалось: скромное венчание и маленькая вечеринка за городом в тесном кругу друзей и близких.

Конечно, я лукавил. Даже если бы речь шла о свадьбе совершенно незнакомого человека, я бы пошел туда из-за Алеси. Ведь она точно была в списке гостей.

Мне очень хотелось бы увидеть ее: на похоронах, венчании, крестинах, — не важно. Странно, что она сама до сих пор не захотела увидеть меня. Ведь я дал для этого очень веский повод...

...Я прошелся по кабинету, размял плечи и затекшую шею. Достал из сейфа коньяк. Посмотрел на изумрудную обложку паспорта, лежавшего там же. Решил, что будет лучше хранить его именно в рабочем сейфе. Впрочем...

По большому счету, забирать у нее паспорт было ребячеством.

Какого черта вообще мне вздумалось играть с ней в благородство? Ведь я мог приказать, припугнуть, принудить… В конце концов, кто она, и кто я.

Каждый раз, когда я думал об этом, я словно попадал в порочный круг. С одной стороны я был полон решимости преподать Алесе урок, поставить ее на место. Но как только вспоминал наш последний разговор, ее мягкий взгляд, тихий голос, когда она попросила «не мучить ни ее, ни себя…», тогда все внутри сворачивалось, раскисало. Весь гнев, вся решительность… Не знаю, что было магического в этой фразе, но она действовала на меня, как намордник. Я готов был немедленно подбросить Алесе как-нибудь этот идиотский паспорт и оставить ее в покое, как она просила, потому что я не лгал, я сказал тогда абсолютную правду, что люблю ее.