— Какую расписку?

— На твое имя, конечно. Ты же сам учил, что в долг надо давать только с распиской, и не всем подряд. Так будет по-немецки, — отвечала Алеся, как выученный урок.

Так как деньги предназначались Фрицу за морфин, я не нашел ничего лучше, как отметить внимательность Алеси, что она "растет" в моих глазах, а потом сменить тему.

— Да, чуть не забыл, — сказал я. — На счет вещей, может все-таки вместе переедем? Отец будет рад. В доме нужна женская рука. Особенно оранжерее матери.

— Нет, — ответила Алеся, — Это твой дом, я рада, что ты снова туда вернёшься. Твоему отцу тяжело одному, чтобы он не говорил. Но я привыкла к своей каморке. Тем более Флори никак не съедет к Хорсту. За ней тоже надо присматривать.

— Ты ей не нянька. Тебе за это не платят.

— Все равно. Тем более, у меня же радиопередатчик в чулане, забыл? — она многозначительно повела бровью, — Кто будет шифровки передавать?

После того случая, когда я заставил Алесю открыть чулан, она не упускала случая кольнуть меня. С одной стороны, мне нравилось ее веселое настроение, с другой — чувствовал раздражение, когда она язвила и обыгрывала подобные «шпионские» темы.

— Я ушел. Хорошего дня, моя богиня, — сказал я.

Алеся обвила мою шею. Поцелуй на прощание затянулся...

— Опоздаешь! А потом я буду виновата… — прошептала сквозь поцелуй Алеся и оттолкнула меня.

Я вышел на улицу и первым делом нашел свои окна. Алеся помахала мне рукой, я послал в ответ воздушный поцелуй.

Вбежал в служебные двери, как в последний вагон. На ходу приветственно вскидывая руку, дошел до кабинета. Перевел дух, немного пришел в себя после утренней "пробежки". Открыл окно, чтобы проветрить помещение, закурил, хотел забрать из сейфа дела и понял, что ключей нет. Холод прошел по спине, ведь я помнил, как убирал их в карман... Или в суматохе только подумал убрать?

Я позвонил Алесе и выдохнул: в самом деле, связка так и осталась лежать на подносе для визиток. С минуты на минуту должно было начаться совещание, потом приемные часы, словом, отлучиться получилось бы не раньше двенадцати. Я предложил Алесе принести мне ключи сюда, в гестапо, но она наотрез отказалась.

…Совещание прошло почти "бескровно". По крайней мере, для меня. Посетителей, к счастью, тоже оказалось совсем немного.

Забежал Шторх, опять надо было где-то расписаться, согласовать график дежурств. Принес служебный вестник от двадцать девятого августа. На последней странице в списке тех, кто отдал жизнь за Рейх и фюрера Шторх показал фамилию старого приятеля, с кем пришел в полицию еще Веймарской республики. Помолчали. Затем пошел в тир, куда в последнее время стал редко заглядывать. Как-то не находил времени. Впрочем на качестве стрельбы это не отразилось.

Ближе к обеду заглянул к отцу, чтобы сообщить, что переезд наметил на выходные, правда без Алеси. Но отец говорил по телефону, жестом показал, что занят.

Последние двадцать минут я сидел в кабинете за столом и просто смотрел на стрелки часов. Потом на фотографию Алеси в баварском платье — в груди сладко кололо, и я снова считал минуты...

Я не предупредил, что вернусь за ключами в перерыв. Фриц к этому времени наверняка забрал деньги за морфин, а Алеся ушла в ателье. Поэтому я удивился, застав ее в квартире. Точнее в моем кабинете, за моим столом.

Я остановился, прислонился к дверному косяку. Асти подбежала ко мне, радостно виляя хвостом.

— Так-так, у нас обыск? — спросил я, потрепав ее по ушам.

Алеся ничего не ответила. Кажется, она даже не удивилась моему появлению. Как-то заторможено сгребла все со стола обратно в ящик и вздрогнула, когда я подошёл к ней и взял со стола ключи рядом с ее рукой.

На полу валялся вскрытый голубой конверт, я поднял его. Пробежал по диагонали: Ильзе крупным школьным почерком признавалась в любви, извинялась за то, что сбежала, просила о встрече...

— Ты соврал про письма... — тихо сказала Алеся.

— Ты могла понять их неправильно. Да и что говорить? Об их существовании я узнал совсем недавно. Если ты заметила, я их даже не прочел. Потому что для меня их содержание, равно и как их отправитель, значат не больше, чем остальной бумажный мусор в этой корзине, — сказал я, разорвал письмо и выбросил обрывки. — А ты, значит, не поверила и воспользовалась тем, что я забыл ключи... Тебя разве не учили, что читать чужие письма некрасиво? Ты меня разочаровываешь, милая... Очень. Придется тебя наказать. Отшлепать или, быть может... лишить сладкого?

Я провел пальцами по щеке Алеси. Было что-то пикантное в этой сцене. Она ревновала, а в малых дозах это было даже приятно. Главное, не превышать, и чтобы это не вошло в систему...

Но Алеся отстранилась от моего прикосновения.

— Я ведь сразу поняла, что это от нее, от этой "принцессы Гарца", как ты ее называл... — сказала она тихо, дрожащими пальцами трогала дрожащие губы. — Испугалась, что она, как тогда, в поместье Александра, заявится, и ты бросишься за ней… Я боялась снова потерять тебя, Харди... Только бояться надо было не писем, а того, что лежало выше… Этого...

Только сейчас я заметил, что в руках Алеся держала не еще одно письмо, а копию наградного листа, в нижней части шло краткое изложение личного подвига. Туда она ткнула пальцем:

— Блестяще проведенная операция, имеющая дезинформационную цель… Что это, Харди?.. Что это?..

— Это моя работа, — ответил я и забрал из ее рук наградной лист.

— А позировать на фоне… на фоне повешенных, расстрелянных... тоже работа? — Алеся указала на ящик стола.

— В какой-то степени да. Послушай, милая. В каждой работе, есть какие-то неудобные моменты, о которых не принято говорить. Что-то вроде обострившегося геморроя или расстройства желудка... Поэтому не надо лишних вопросов.

— Нет надо! Я хочу знать, о какой "операции" здесь говорится. Только не лги, не лги мне!..

Я выдохнул. Поднял глаза к потолку. Дьявол... Так прогадать направление главного удара. Причиной истерики были вовсе не письма Ильзе. Алеся полезла в стол за ними, а нашла мои документы, военные фотографии, переписку... Она требовала ответа, я решил его дать.

— Что говорить? Ты же читала... Мне поручили инсценировать террор НКВД, преступления сталинской власти, армии... — сказал я. — Да, использовать для этой цели пришлось гражданских... Это психология, так надо было. У меня был приказ. Ничего личного, никакой неприязни я не испытывал к этим несчастным фрау, старикам... детям...

Я понял, что последнее уточнение было лишним. Алеся судорожно выдохнула, прикрыла рот ладонью.

— Милая моя, я понимаю, что ты чувствуешь. Это на самом деле ужасно. И никакого удовольствия ни я, ни мои солдаты не получили от того, что пришлось делать... К слову! Большую часть этой ужасной работы взяли на себя — и с удовольствием взяли, скажу! — твои соотечественники, украинские головорезы, пособники своего садиста-главаря Бандеры. Это так. Мои солдаты, даже я сам были поражены, с какой жестокостью они все сделали! Выродки. Настоящие животные. Озлобленные дикие животные!.. Повторяю, я выполнял приказ. А приказы не обсуждаются. Обжаловать приказ можно только после его выполнения. За невыполнение приказа по уставу полагается расстрел. Поверь, мне тоже было больно...

— Больно?! Я видела, когда тебе было по-настоящему больно! Ты плакал мне в коленки о своей сестре, а теперь ты улыбаешься!.. — срывалась на крик Алеся. — Говоришь про нелепость, геморрой... Не прикрывайся приказом. Много ты вспоминал об этих людях?

— Конечно, позже я был на исповеди, и священник отпустил мне все грехи. Я чист перед Богом и своей страной.

— Чист?! Да у тебя руки по локоть в крови! Человеческой крови!.. Ах да, они же не люди. Ни для тебя, ни для твоего священника. Второй сорт. Садовые муравьи на участке, которые занимают "жизненное пространство" предназначенное для "расы господ", да?.. Это твой долг перед страной?!.