— Тогда ты перестань ныть и вести себя, как избалованная сука! — в ответ крикнул я и дернул одеяло на себя. – Лучше принеси еще вина.

Последовала пауза. Берлинка открыла рот, губы ее задрожали, лицо пошло красными пятнами.

— Нет, меня предупреждали, что баварцы — грубияны и свиньи, но что настолько! И это после всего, что я пережила!..

— Пережила же. И это переживешь. А не нравится — убирайся.

— Что?.. Извинись немедленно!

Я поперхнулся дымом. Прокашлялся и махнул рукой на дверь:

— Пошла вон.

Ильзе резко встала. Поспешно надевая халат, взвизгнула:

— С удовольствием! Но ты об этом пожалеешь! Деревенщина вонючая!..

Хлопнула дверь.

Я налил себе еще вина, промочил горло. На подушке рядом с собой я заметил длинный светлый волос. Подцепив, я сбросил его на пол.

В каком-то смысле, берлинка помогла мне. Перед тем, как меня выпустить, я написал официальное заявление, что разрываю помолвку с Ильзе Хольц-Баумерт. Не знаю, была ли она в курсе планов своего отца — я бы все равно ее выставил, но по-тихому, без скандала. Но получилось, как получилось. Бывает.

Я проспал остаток дня и всю ночь. Мне снилась мать. Я снова был ребенком и обнимал ее, чувствовал тепло ее живота, запах ванили от ее фартука. Мне было так хорошо, и когда я проснулся, испытал что-то вроде досады.

Выпив кофе (как и завтрак, он показался мне божественным!), я поехал на службу. Был очень взволнован, потому что решалась моя судьба.

Мне сообщили, что проверка в отношении меня завершена. Я под роспись ознакомился с официальным решением по ее результатам — взял листок, пробежался глазами по машинописным строчкам, и наверное, впервые за последнюю неделю улыбнулся. Потом расписался в приказе, мне вернули оружие, жетон и восстановили в служебных правах. Правда, был ряд условий…

Я зашел в свой кабинет. Ящики, сейф были открыты. На полу валялись какие-то бумаги.

«Скоты», — подумал я и сел за стол. Достал сигареты.

Раздался стук в дверь.

— Шефферлинг, доброе утро! — Шторх расплылся в бульдожьей улыбке и бодро произнес: — Оно ведь доброе? Мне сообщили, что вы снова чисты и невинны, как младенец!

Я поднял на него глаза и кивнул.

— О-о-о… Не вижу радости.

Шторх взял стул и придвинул его к столу. Он закурил от моей сигареты и тихо спросил:

— Без потерь все-таки не обошлось?

— Нет, — ответил я. — При должности меня не оставили. Меня понизят в звании и переведут. Куда — не знаю. В провинцию, на оккупированные территории... Не исключено, что отправят на фронт. Это наиболее вероятный сценарий, учитывая наши дела там.

Шторх постучал пальцами по столу.

— Мда. В любом случае, это лучше, чем увольнение или тюрьма, вы согласны? Скажу вам по собственному опыту. От такого полностью не отмылись бы ни я, ни Мозер, никто другой. Одного врага вы в своем окружении проглядели, с другим хотели связать себя семейными узами… Клеймо осталось в любом случае. Пометка в личном деле. А это значит, что вы бы и так уперлись в карьерный потолок. Утешьтесь этим. Ваш выбор был между плохим и очень плохим, Леонхард. Так что, считайте, что отделались легким испугом. Эх молодежь… Ну, не вешайте нос. Хотите паштетику? Фирменный, моей жены. Хотите, по глазам вижу! Сейчас принесу!

Я сказал, что не голоден, но Шторх слышать ничего не хотел. Через минуту он вернулся в кабинет со свертком. Шурша бумагой, достал бутерброд и едва не запихнул мне его в глотку.

— Очень вкусно, — ответил я, пережевывая.

— Конечно вкусно! Берите все. Возьмите!.. Пожалуйста. Вам надо восстанавливать силы.

Шторх сунул мне в руки сверток и как-то странно посмотрел на него. Я снова развернул бумагу. Внизу, под бутербродами, в пленке лежала фотография Алеси и пузырек морфина из сейфа. А я ломал голову, почему берлинцы не пристают с морфином? Это был такой отягчающий момент! Не заметили? Забыли? Да и фотография «просто информатора» в рабочем столе добавила бы ко мне вопросов как минимум на сутки.

Я хотел было спросить, как? Как старому пройдохе это удалось?! Но Шторх приложил палец к губам, затем указал на стены, на ухо и снова показал молчать.

— Правда выглядит аппетитно? — улыбнулся он. — Ну я пойду. А вы согреете чай, перекусите спокойно. На голодный желудок жизнь всегда кажется хуже, чем на самом деле.

— Спасибо, Шторх, — сказал я. Был признателен ему, как никогда. — Спасибо…

Когда умерла мать, а следом отец, я не понимал — почему? Почему все так? А сейчас я был рад, что ни отец, ни мать не дожили до этого момента. Нет, я не жалел о своей должности в гестапо — эта паршивая работенка была не для меня, я это давно понял. Важнее были честь и честное имя, моя репутация офицера, верного Рейху. Этот удар оказался гораздо болезненнее.

Меня грызла обида, что со мной так поступили. Но Шторх был прав — все могло быть хуже. В конце концов я хотел вернуться на фронт. И если бы не этот старый ублюдок из абвера с его сладкими обещаниями, я бы так и сделал.

А теперь сама судьба вернула меня на мое место — туда, где я был нужен. В какой-то степени, это был шанс реабилитироваться. И все же напряжение последних дней дало о себе знать. Я не сдержался и, придя домой, вколол себе морфин.

На следующий день я разбирал вещи — наконец-то с мертвой точки сдвинулась продажа дома. Когда в дверь позвонили, я решил, что это покупатели. Но на пороге стоял мужчина в сером пальто — его лицо показалось мне очень знакомым. Это был сотрудник КРИПО, который приходил ко мне, когда Фриц пропал.

— Чем обязан, инспектор…

— Флерхингер, Томас Флерхингер. Доброе утро, — напомнил свое имя детектив. Я пригласил его в дом.

— Я снова по делу Фрица Распа, — сказал он. — Открылись некоторые обстоятельства, и я хотел бы о них поговорить. Нам стало известно, что Расп продавал вам морфий. Мы нашли у него что-то вроде черной бухгалтерии. Так что этот факт подтвержденный. Почему вы не сказали об этом?

— Вряд ли кто-нибудь на моем месте стал бы говорить о таких вещах. Даже если так, как это поможет найти Фрица? — ответил я.

— Нет необходимости его искать. Вчера было найдено тело Распа. Вы понимаете, что теперь как никогда важны любые детали?

— Это ужасно… Бедный Фриц, — сказал я. В самом деле, хорошего было мало. Не ожидал, что его найдут так быстро. — Да, я покупал у него морфин. Я был тяжело ранен на востоке, потом перенес операцию. Дозы, которую мог получить свободно, мне не хватало. Я был вынужден прибегнуть к подобной мере. Но боли уменьшились, и я перестал покупать у него морфин.

— Когда в последний раз?

— Где-то в начале сентября. Думаю, в его записях вы найдете точную дату.

— Вы виделись с ним после?

— Да. Мы навещали нашего общего знакомого. Потом встретились на похоронах. Пожалуй, все.

Флерхингер перелистал блокнот.

— А вот первого декабря вы были в солдатском кафе на Райхбахштрассе? Расп сказал жене, что встречается с вами.

— Да, конечно. Забыл… Но это и встречей не назовешь. Так, увиделись и разошлись.

— Было что-то странное в его поведении?

— Все! Я не понял, зачем он меня пригласил. Был сердит, на что-то намекал. Сказал, что к нему залезли в дом воры. Я подумал, он либо пьян, либо не в своем уме.

Детектив что-то черкнул в своем блокноте. Я посмотрел в окно и увидел мужчину и женщину — вероятно, это была та самая супружеская пара, которая должна была прийти смотреть дом. Я извинился и сказал детективу, что если у него ко мне больше нет вопросов, я бы хотел заняться своими делами.

— Да-да, еще кое-что. Труп нашли возле оврага, недалеко от Английского парка. Фрау Расп сообщила, что это было одно из тех мест, где Расп отдыхал со своими друзьями, исключительно в мужской компании. И вы являлись постоянным участником.

— Да. Ну и что?

— Нет, ничего. Скажите, где вы были второго декабря с семи часов дня до полуночи?