— Нашел? — переспросила Алеся.

— Нашел, — повторил я. — Надо же было узнать, что происходит. Кто этот щенок, что там сочиняет, что в мыслях на счет моей сестры.

— Она бы рассказала сама, позже, когда пришло время.

— Не рассказала бы. Ее поклонник, Клаус, был коммунистом, как и его папаша. Рот фронт. Оба на особом счету в полиции, оба участвовали во всевозможных забастовках, беспорядках, когда профсоюзы запретили. Надо было принимать меры, пока история не зашла слишком далеко. Я показал письма отцу и попросил Еву объяснить, что это значит... Но она даже не попыталась оправдаться. Заявила, что любит... Любит! Какая, к черту, любовь в шестнадцать!

— Да, из ряда вон выходящее, — Алеся отвела глаза. — Фантастика. Влюбиться в шестнадцать...

— Именно. Ребенок, вчера еще шила платья для кукол. Я, отец, даже мать, — все мы пытались объяснить, это глупость. Она разрушит свою жизнь, если не послушается. Где им жить, когда поженятся, на что? Как он будет содержать семью? А если его посадят? Клеймо на ней, на детях, на всех нас! У меня военная карьера, отца должны вот-вот назначить на высокий пост, и тут такие проблемы "в тылу"!.. Но Ева твердила: "он хороший, он ее любит и все у них будет хорошо". Тогда отец предложил два варианта. Либо Ева забывает про своего Клауса. Либо он решает вопрос сам... До сих пор помню ее взгляд — искала поддержки. Но я был полностью на стороне отца. Это было правильное решение. Ева это поняла и сделала правильный выбор.

Алеся вздохнула, покачала головой. Спросила:

— Что же дальше?

— Дальше? — я стряхнул пепел. — А дальше этого сопляка арестовали и отправили в концентрационный лагерь, где застрелили при попытке к бегству… Ева вбила себе в голову, что это не случайность. Я дал слово офицера, что не имею к этому никакого отношения. Но рад, что это случилось сейчас, а не позже, когда исправить было сложнее. Что это было предсказуемо. Теперь-то она должна понимать, от чего мы спасли ее? Ева выслушала, кивнула, даже поблагодарила за заботу. Потом поднялась к себе и повесилась...

...В белом луче кинопроектора играли дым и пыль. Пленка давно кончилась, и на экране было пустое пятно света. Бутылка вина тоже заканчивалась.

— Значит, она все-таки сама? — Алеся первой нарушила тяжелое молчание. — Тогда почему вы сказали, что убили ее?

— Не я. Отец. Когда пронюхал, что надзирателем, который изрешетил этого Клауса, был Фриц, мой очень хороший приятель, — чиркнул я зажигалкой. — Фриц и правда ничего не знал об этой истории. Он просто выполнил свои обязанности. Но, конечно же, в такое совпадение отец не поверил и смерть Евы повесил на мою совесть.

Алеся молчала. По глазам понял, что она тоже не поверила. Я снова потянулся за сигаретами, но портсигар упал. Алеся подняла его и подала мне:

— Леонхард, ваша мать как-то обмолвилась, что Ева — закрытая тема в вашем доме. Запрещено даже ставить снимки сестры на столик с семейными фотографиями... Неужели вам не жаль ее?

— Жаль? — ответил я, — А ей, когда лезла в петлю, не было жаль родителей, меня? Она — рейхсдойче, Шефферлинг. Прежде всего она должна была думать о своей семье и той пользе, которую принесет Рейху. Она могла жить, выйти замуж, нарожать детей и умереть в восемьдесят, в теплой чистой постели, среди внуков и правнуков. Но она пошла за этим коммунистом. Она предала нас, а участь предателей — забвение. Жаль, что моя мать не уяснила этого. Впрочем, ей как женщине, сентиментальность простительна.

— Знаете, вы тоже не ангел! — заметила Алеся не без колкости. — И потом, насколько я знаю, в последний раз вы поссорились с отцом не из-за Евы.

— Не из-за нее, это верно. Но она все поломала. После нее все пошло наперекосяк! И с отцом тоже... Впрочем, хватит. Надоело. Ему не нужен сын? Отлично! Значит, мне не нужен отец!.. — на эмоциях я говорил громко. Алеся морщилась, прикрывая ухо. Злость клокотала в горле. Разговор раздражал не на шутку, становился слишком болезненным, откровенным, и я жалел, что вообще его начал и позволил зайти так далеко. Я демонстративно посмотрел на часы: — Вечер затянулся. Ты, кажется, куда-то торопилась? Можешь идти. Свободна!

Алеся направилась к двери. Долго молчала, невидяще глядя перед собой, словно размышляя. Потом вернулась, села рядом со мной на кровать, глотнула вина и заговорила:

— Историю знакомства наших отцов ты знаешь, я ее пересказывать не буду. Именно потому, что папа жил в Германии, его арестовали. Обвинили в шпионаже в пользу Германской империи. Мы тогда жили еще в Москве и нам пришлось уехать. Мама часто плакала по ночам. Я тоже – боялась, что клеймо дочери «немецкого шпиона» помешает поступить в консерваторию Луначарского, в Минске. Но к счастью, все обошлось. Правда, ненадолго... На третьем курсе мама заболела. Болела тяжело, страшно. Ты был в госпитале, значит, видел, что такое лежачий больной... Это стоны, крики сутками, постоянный уход, запах... Мне казалось, от меня самой пахнет. Пахнут волосы, платье, руки. Даже руки начали трескаться и кровоточить, так часто мыла и терла пальцы… А руки для пианиста — это всё!.. Я приходила домой с занятий на перерыв и приводила маму в порядок. Подружки бегали на танцы, а я готовила, кормила, застирывала простыни... А еще сессия, экзамены! При любой возможности я сбегала из дома, чтобы позаниматься хотя бы полчаса!.. Спина холодела при мысли, что не сдам программу, сыграю плохо, опозорюсь перед комиссией... Было тяжело. Мама долго не соглашалась ехать в больницу. Хотела умереть дома. Потом вдруг согласилась. Я очень обрадовалась. Почти не вылезала из кабинета, наверстывала упущенное… В больницу толком не ходила. Так, забегу на пять минут. Думала, вот отыграю, сдам и приду, обрадую хорошей новостью. А так чего ходить?.. Только когда экзамен сдала, обрадовать было уже некого… Соседка на похоронах сказала, почему мама в больницу согласилась лечь: "чтобы Аля отдохнула. Она со мной измучилась. А у нее экзамены"... Меня как током пробило при этих слов. Я смотрела на пустую кровать, на мамины домашние туфли, фотографии... и думала: отца арестовали, а я переживала о поступлении. Мама умирала среди чужих людей, а я этюды зубрила, чтобы «отлично» получить. Ну вот, поступила, получила… Только как дальше жить с этим?..

Голос Алеси задрожал. Она не к месту улыбнулась, мельком вытерла слезы. Допила вино, сразу целый бокал.

— Зачем ты это рассказываешь? — спросил я.

— Затем, что только дураки учатся на своих ошибках, — посмотрела Алеся на меня. — Вот и не будь им. Пока не поздно лучше переступить через какие-то обиды и амбиции, чтобы совесть потом по ночам не грызла...

Я докурил. Пронеслась вереница сцен, прежде чем ответил:

— Хорошо. Я поговорю с отцом еще раз.

— Поговори. Только, если речь зайдет о Еве, не лги, что вычеркнул ее из жизни. Иначе не просил бы отнести ей цветы на могилу. Иначе, зачем пересматриваешь эту пленку, хранишь ее фотографию в прикроватной тумбочке?

Алеся потянулась открыть ящик в доказательство своих слов, но я с грохотом закрыл его обратно.

— Леонхард, может я не права, но мне кажется, дело вообще не в отце, не в Еве, — продолжила Алеся. Видно, вино развязало язык не только мне. — Сестру ты давно простил, а вот себя... Да, может того мальчика ты не трогал, но все равно винишь себя. Что не защитил сестру, как всегда, не спас. Ведь это тоже твой долг — долг старшего брата… Твоя ненависть, злость на всех вокруг, рискованная выходка с операцией, стремление снова вернуться на войну — ты как будто подсознательно ищешь смерти... Как будто считаешь, что не заслужил мирную жизнь, счастье... Так нельзя, Леонхард. Ева сделала выбор — страшный, неправильный, его не исправить. Но зачем ты идешь той же дорогой?

Алеся говорила так, будто это было написано у меня на лбу. В голосе не было осуждения, скорее понимание. А я чувствовал, будто с меня содрали кожу и выставили перед толпой. Каждый мог разглядеть каждую мышцу, каждый нерв, каждую мысль…