И, может быть, для того, чтобы спросить, помнит ли она тот солнечный день, давным-давно.

Какими бы ни были эти слова, они ускользнули от него.

Вместо этого он только тупо кивнул.

Рейн убрала руку, и ему стало еще холоднее от её отсутствия. Она встала и потянулась, прежде чем направиться к двери.

Гримсби смотрел куда угодно, только не на силуэт её стройной фигуры, и ему казалось, что он слышит мрачную мелодию пианино.

Рейн надела куртку и оглянулась на него, в её глазах появился странный блеск.

Затем она исчезла.

Он снова лег, пытаясь заставить себя закрыть глаза, но, хотя его измученные конечности были словно скованы железом, ему казалось, что разум вращается внутри его черепа. Тепло прикосновений Рейн все еще ощущалось, а от её слабеющего аромата у него кружилась голова.

Он хотел пойти за ней, спросить, помнит ли она тот солнечный день. Но он не сделал этого, и по той же причине, по которой не делал этого с тех пор, как стал Аудитором.

Он был слишком напуган.

Потому что, если она не помнит, то, возможно, это действительно был всего лишь сон.

И где-то в глубине души он хотел, чтобы это было реальностью. Даже сейчас.

Хотя, если так, то это только усугубляло его предательство по отношению к ней.

Он застонал и уткнулся лицом в подушку, пока его закрытые глаза не вспыхнули искаженным светом.

— Спи, идиот! — упрекнул он себя, хотя вероятность этого, казалось, становилась все более отдаленной.

Несмотря на то, что он знал, что ему нужен отдых, ни одна поза не казалась ему удобной, правильной, и в результате он обнаружил, что ворочается в течение долгих минут, его разум был таким же непослушным, как и тело. Его желудок скрутило от тревожного чувства вины за то, что он сделал с Рейн. Каким бы ни был её интерес к этому делу, он никогда не собирался выпытывать его у нее — черт возьми, он был бы счастлив помочь ей в этом, если бы ему когда-нибудь представилась такая возможность.

Наконец он отбросил одеяло и поднялся на ноги. Ему нужно было пойти за ней, ему нужно было извиниться.

Но больше всего ему нужно было спросить ее, помнит ли она.

Возможно, он все еще мог бы все исправить. Он мог бы поговорить с Гривзом и привлечь её к расследованию наряду с собой и Мэйфлауэром, хотя и сомневался, что Охотнику понравится эта идея. Несмотря на это, он чувствовал, что поступил правильно, и это было единственное, что он мог придумать, чтобы ослабить растущий комок вины в его душе.

Он вышел в холл, щуря глаза от яркого света флуоресцентных ламп, в надежде увидеть Рейн, но все было напрасно. Несколько минут, пока он ворочался с боку на бок, дали ей достаточно времени, чтобы пойти туда, куда она собиралась.

— Горящие глаза — выругался он, сожалея о своей нерешительности.

Возможно, она вернулась в свой кабинет? Это казалось самым логичным местом.

Он поспешил туда, надеясь найти ее, полный решимости наладить их отношения, какими бы они ни были.

Он без труда нашел её кабинет, на каждом окне из матового стекла были написаны имена сотрудников, хотя многие из них были пустыми. Он предположил, что это, должно быть, означало, что они пустовали, хотя обнаружил, что это заставило его задуматься, почему у него до сих пор нет собственного офиса, и это привело к целому ряду мыслей, на обдумывание которых у него просто не было времени.

Он испытал смешанный приступ страха и ревности, когда увидел кабинет Рейн с надписью на двери: "Аудитор Элизабет Батори", а прямо под ней, "Аудитор Уилсон Хейвз".

Между ним и Хейвзом не было особой любви, особенно после их последний встречи, во время которой Хейвз несколько раз чуть не убил его. Но, несмотря на это, Гримсби не мог не сожалеть о случившемся. В конце концов, это он передал Хейвза Питерсу. Он думал, что привлек Аудитора к ответственности, но вместо этого мог обречь Хейвза на ужасную участь. Или, возможно, помог ему сбежать.

Гримсби покачал головой, вряд ли было справедливо, что он чувствовал ответственность за обе крайности одновременно, особенно учитывая, что они были взаимоисключающими. Чувство вины было похоже на черные чернила на его ладонях, чем больше он вытирал его, тем сильнее оно покрывало его.

Он поднял дрожащую руку и постучал по стеклу, хотя звук получился слабее, чем ему хотелось.

Он выругался про себя и, выпрямившись, постучал сильнее.

От его прикосновения дверь со скрипом отворилась, очевидно, она была закрыта не до конца.

— Рейн? — позвал он, вглядываясь в тускло освещенную щель. Он мог видеть только стол Рейн, на котором беспорядочно были разбросаны фотографии и заметки, но самой Рейн нигде не было видно.

Должно быть, она ушла куда-то еще, кроме своего кабинета.

Он взялся за ручку, намереваясь закрыть дверь, но в этот момент его взгляд упал на мусорную корзину, стоявшую прямо в дверном проеме. Внутри лежала папка из плотной бумаги, в которой первоначально хранилось дело о "РУИНАХ", а теперь, вероятно, хранилось первоначальное задание Гримсби.

Он на мгновение заколебался. Технически, содержание письма все еще находилось в его ведении, хотя и не было таким неотложным, как другие вопросы, стоящие на повестке дня, такие как проклятый артефакт или мошеннический ритуалист. Даже в этом случае с ними нужно было разобраться.

И все же он знал, как странно было бы рыться в мусоре Рейн.

Он покачал головой, он был профессионалом. У него была работа, которую он должен был выполнять, и если это означало копаться в мусоре, так тому и быть.

Это не было жутко, если бы он был профессионалом.

Верно?

Он быстро выудил папку из мусорного ведра, радуясь, что в ней была только бумага и ничего более грязного. Именно тогда он заметил странный символ, нацарапанный на лицевой стороне папки, прямо под номером задания, напечатанным на лицевой стороне. Казалось, он был нарисован почти лихорадочно и сразу же вызвал у него странное беспокойство.

— Аудитор Гримсби! — позвал грубый голос, у которого почему-то уже не хватало терпения.

Он взвизгнул и подпрыгнул, чувствуя себя ребенком, которого застукали за банкой с неаппетитным печеньем. Он захлопнул дверь кабинета Рейн и, обернувшись, увидел Оксану, эксперта-оценщика, которая пристально смотрела на него поверх скрещенных предплечий, выглядывавших из закатанных рукавов её темно-коричневой куртки, как два дубовых бревна.

Он застыл на месте, прижимая папку к груди.

— О, миссис Окс! П-здравствуйте.

— Никаких "здравствуйте, миссис", Спасибо, Гримсби! Я жду вас сегодня утром для оценки, а Гримсби все нет! Я думаю: "Конечно, он не пропустит встречу, он хороший мальчик" и жду еще, а Гримсби все нет! — Фамильяр на её плече расправил бумажные крылья и каркнул из своего полого черепа, разделяя беспокойство своей хозяйки.

— Я...

— Нет! Ты хочешь, чтобы тебя окончательно... окончательно. — Она застонала от досады на собственные слова — Уволили? Вы хотите, чтобы вас уволили?

— Н-нет, мэм.

— Тогда приходите. Сейчас мы проведем оценку — Она развернулась на каблуках и стремительно направилась прочь.

У Гримсби пересохло во рту, и он бессознательно нащупал в кармане гвоздь. Учитывая его странное воздействие на его магию, он ни за что не прошел бы проверку. Не говоря уже о том, что он предпочел бы, чтобы Департамент вообще не узнал об этом предмете. Они могут потребовать, чтобы он вернул его, что было бы проблематично с самого начала, и даже если бы это было возможно, это было бы предательством доверия Вуджа.

Он и так уже причинил боль многим своим друзьям.

— Может быть, мы можем сделать это в другой раз? — предложил он.

Миссис Окс снова развернулась на каблуках.

— Я знаю, что вы не просто так это сказали. Я знаю, что, любезно предоставив вам не один, не два, а третий шанс, вы не просто попросили о четвертом. Этого, конечно, не может быть!