И я сделал это абсолютно зря, потому что дно не выдержало такого двойного, — сверху и снизу, — удара и с треском лопнуло.

— Идиот! — завопил Соловей, — вода!

И он подобрал ноги, отодвигая их от ледяной воды родником заливавшейся в прореху.

Правда, лодка не тонула, она была надувной, перегородчатой и её бортам ничего не сделалось. Но ноги наши теперь были в воде.

— Идиот, ты думай хоть чуть-чуть прежде чем веслом махать… А-а-а!

И голос Соловья перешёл на крик — потому что в дыре на дне лодки появился рыбий рот с острыми, торчащими вкось зубами. Она шамкала ими, тщетно пытаясь достать нас — и прореха на дне лодки от этого делалась все шире и шире. Вот-вот и ото дна ничего не останется, вот-вот — и последняя хлипкая преграда между нами и рыбиной прорвётся.

— На тебе! — я снова саданул по рыбе веслом.

На рыбьей морде появилась кровь — но ее это не остановило.

— На! На!

Я бил и бил по рыбе — рыба мотала головой, дыра на дне лодки росла, лодку кружило, мне надо было бить рыбу, одновременно хватаясь за борта, чтобы не вывалиться — и вот уже стали видны рыбьи глаза, вот уже борт лодки, колыхнувшись, зачерпнул воды…

— Держи это мерзкая падла! — заревел Соловей и разорвав целлофановый пакет он пихнул в разверстую рыбью пасть содержимое химической грелки.

И рыба исчезла. Жамкая челюстями она замотала головой — но совсем иначе, конвульсивно, — и ушла под воду. Бульк — и все. И все успокоилось. Лодка покружилась ещё чуть-чуть покачалась на волнах и замерла.

Стало тихо.

Стало так тихо, что я слышал учащённое дыхание Соловья и своё собственное бешено бьющееся сердце.

— Это все? — спросил я Соловья, — рыба ушла? Больше не вернётся?

Конечно у Соловья на этот счёт было не больше знаний, чем у меня. Но мне позарез надо было услышать что уже все. Что рыбы больше нет.

— Наверное, — выдавил из себя Соловей, — наверное…

Он все ещё держал в руках пустой пакет из под химической грелки. Его руки тряслись. По пальцам стекала кровь — наверное, он поранился об острые рыбьи зубы. Но он этого не замечал.

— Ты молодец, — похвалил я его, — сообразил… Я вот не сообразил…

— Спа… Спасибо.

— Как думаешь, другие монстры тут не появятся? Водяные, там или русалки… Хотя, твоя мать же была русалкой! У неё что был хвост?

— Что? — Соловей уставился на меня.

— У твоей мамы был рыбий хвост? Ну, она же была русалкой. У неё что, был рыбий хвост?

Соловей немного обалдел от моего неожиданного вопроса — да на самом деле я и сам от себя такого не ожидал. Рыбий хвост матери Соловья — это была последняя тема, которую стоило после всего случившегося обсуждать.

— Сам ты рыба! — огрызнулся Соловей, — греби давай!

Я огляделся. Вокруг нас была вода. По воде шла рябь.

— А куда грести? — я погрузил весло в воду.

— Прямо!

— Прямо — это куда? Нас сейчас так мотало. Я уже не знаю, куда мы плыли. Где наше «прямо»?

Если честно я и раньше этого не понимал, но сейчас…

Соловей повертел головой из стороны в сторону. Куда ни глянь — везде была ровная тёмная поверхность воды под серым небом. Серое сверху, тёмное снизу и мы — маленькая точка в этой бесконечности.

— Поплыли назад, — сказал Соловей, — солнце, наверное, уже не покажется. Я сбился с пути.

— Отлично, а назад — это куда?

— Да просто поплыли и все! Если встретим льды — значит берег недалеко.

— А если не встретим?

— Ну… От голода мы не умрем… В Чащобе есть не обязательно…

Он глянул на свою кровоточащую руку, достал из кармана носовой платок и принялся себя перевязывать.

— Но мне совсем не хочется всю оставшуюся жизнь провести в этой лодке с тобой.

— А я в чем виноват? — взорвался Соловей, — я не заставлял тебя отправляться с Васей на его приключения! Я и сам не хотел никуда идти! Это не мне позарез нужны молодильные яблоки, а ему!

— Ладно. Гребём.

И мы стали грести. Адреналиновый взрыв, случившийся у меня из-за появления рыбины уже прошёл, и на меня накатила смертельная усталость. Я не спал сутки и все это время я ходил или грёб. У меня ныли все мышцы и раскалывалась голова. Но я грёб. Грёб и грёб. И Соловей тоже. Внезапно, я стал думать о Васе, о том, как там, в глубине плавает его мёртвое тело без головы… Мне не было его жаль — я слишком мало его знал. Но умереть так же как он — внезапно и бессмысленно мне совсем не хотелось.

Я пытался отогнать от себя эти жуткие мысли, пытался думать о чем-то другом — но и другое меня не радовало. Смерть Филоненко до сих поря тяжким грузом лежала на моей совести. Морена… При одной мысли о ней я испытывал приступ паники. А все что было до этого — дом, родные, университет, — все как будто растворилось в небытие.

И однообразные движения веслом совсем не отвлекали меня от этих мыслей. Я грёб и грёб… мерное колыхание воды под вёслами… Время, казалось застыло — да и лодка тоже. Поверхность залива становилась все более и более тихой, как в озере на закате. Ни волн ни ряби. Небо тоже выровнялось в единое серое полотно. Если раньше я, хотя бы, видел, что там наверху облака, что их гонит ветер — то теперь это чувство исчезло. Да и ветра не было. С одной стороны это было хорошо — мне стало теплее. С другой стороны это ровная гладкая низкая поверхность давила как потолок в в склепе.

— Вода, как будто, стала гуще. Тебе не кажется? — спросил я Соловья.

Соловей мне не ответил.

— И почему Вася взял такого ненадёжного проводника, как ты?

— Я с самого начала говорил, что мы заблудимся. Но Васе позарез нужны эти яблоки.

— Почему?

— Не знаю. Он не говорит. Но из всего, что я видел, я понял, что они нужны ему позарез. Он все что угодно за них отдаст.

— Ему что, срочно надо омолодится?

— Чего?

— Ну, это же молодильные яблоки. То есть, должны омолаживать?

Соловей послал мне презрительный взгляд.

— У тебя несмешной юмор.

И он принялся грести усерднее. Как будто показывая, что говорить со мной он больше не намерен.

Но молчание здесь было пыткой. Кроме того, мы плыли и плыли, а ничего не менялось. Вернее, менялось но в худшую сторону. Мир вокруг нас как будто застывал.

— Слушай, — я бросил весла, — поплыли назад.

— Назад — это куда? — издевательски произнёс Соловей.

— Не знаю. Но точно не туда, куда мы сейчас плывем. Ты же видишь, это не вода уже — я поднял весло, на нам остались тёмные пятна чего то похожего больше на желе, чем на жидкость, — а над нами какой-то потолок ещё немного и его скоро веслом можно будет достать. Здесь, конечно, хорошо, тепло, у меня уже одежда высохла. Но такое чувство, что сейчас у нас небо с водой сомкнётся. И ещё здесь очень душно. Поплыли назад

— Ты не понимаешь. В этом мире нет никакого «назад».

— Но ты же сам предлагал…

— Я просто так это сказал! Чтобы ты просто куда-то плыл! Просто грёб!

— Отлично! И что нам теперь делать?

— Не знаю. Мы зря проплыли то место, у старой сосны. Надо было там выходить на берег. Надо было тебя оставить и там выйти на берег! Не надо было вообще тебя с собой брать! А теперь я не знаю, где мы! Мы как-то умудрились пропустить место, где солнце выходит из-за облаков! Не знаю, может оно показалось, когда мы сражались с рыбой…

— Или когда ты орал на Васю?

Я взял в руки весло и опустил его вниз. Весло прошло где-то полметра — и стукнулось о дно. Как я и думал.

— Скоро мы сможем пешком пойти.

Я встал и вытянул весло наверх. Оно скребнуло обо что-то жёсткое. Никакого неба над нами уже не было — как я и ожидал. Был потолок, светившийся ровным тусклым светом.

— Над нами потолок. Что будем делать?

— Двигаемся дальше, это все, что мы можем. Стоять на одно месте нет никакого смысла.

— Ну ладно, гребем.

Пара взмахов вёсел — и вот они уже задевают жёсткое дно. По ощущениям совсем не песчаное, а скорее бетонное, как в бассейне. Мы вылезли из лодки и стали тащить её за собой, держа за верёвку.