Мишка молчит. А потом, как накинет руки мне за шею, как обхватит и стиснет изо всех своих пацаньих сил.

Сука… У меня тупо течет по щекам и из носа, и я еще никогда не испытывал такого мощного облегчения, как и абсолютно точно в моей душе еще не было столько веры, благодарности и смирения.

Спасибо, Господи!.. Спасибо!

— Пап, папа! — раздается Викин вопль где-то у меня в тылу. — Папочка, прости-и-и!

Евгения

— Жень, мы возле приемного покоя. Сейчас подойдем.

Убрав телефон, накидываю халат и выхожу из палаты.

Пока иду по длинному коридору, минуя пост со сгорбившейся над писаниной медсестрой, заглядываю в окна. Город засыпает снегом.

За пределами отделения прохладно. Тянет сквозняком откуда-то снизу.

Спускаюсь на один пролет поближе к отоплению, стою и вслушиваюсь в больничную тишину.

Хлопает дверь.

Шустрый топот маленьких ножек сына и размеренный — мужа, — узнаю сразу. И чем ближе они раздаются, тем быстрее у меня колотится сердце.

Спускаюсь еще ниже, на второй этаж и, заметив в просвет между перилами шапку и куртку сына, зовут его:

— Миш! Миша!

Срываюсь вниз, не чувствуя ног под собой. А Миша ко мне несется.

— Мама! Мама!

Даже не замечаю, как подхватываю сына на руки.

— Миша… Сыночек! — усадив на бедро, крепко прижимаю к себе. — Сынок… Родной мой…

Целую. Целую. Целую. В шеки, в лоб. Стянув шапку, в пахнущую сладкими блинчиками светловолосую макушку губами и носом толкаюсь. Миша крепко обхватывает меня за шею. Рыдаем оба.

— Ма-ама… — снова звучит в моей голове.

— Женя, отпусти, — просит Саша. — Тебе нельзя поднимать. Я его держу. Жень! — строже добавляет. Мое лицо застилают горячие слезы. Я улыбаюсь, глядя мутными глазами на сына и мужа. — Отпускай, говорю. Ты меня слышишь?

Не могу понять, что Саша от меня хочет. Не соображаю.

Потом уже доходит, что я больше не чувствую веса сына. Саша его надежно держит.

А я не могу его отпустить. Как не могу перестань плакать и целовать.

— Господи…

— Ты слышала? — Саша выглядит крайне взволнованным.

— Что? — смахиваю с лица горькую влагу и с румяных от мороза щечек сына утираю слезы.

— Как… что… Он же сейчас сказал… — замечаю, что у Саши тоже увлажнились глаза.

Он резко дергает молнию на пуховике и сглатывает. Заторможенно обрабатываю его слова. Вижу, как у мужа дрожит над горловиной свитера крупный кадык. Мишка, состряпав сосредоточенное выражение, водит горячими пальчиками по моей щеке.

И ко мне приходит осознание.

— Как… Это… Что же? Так он это правда сказал? Вслух? Не в моей голове?! А… — ахнув, смотрю на сына. — Миша!

И снова целую и реву. Я счастлива, но накатывает обидное ощущение, словно все самое важное пропустила. Так ждала этого момента, так мечтала, что сын однажды назовет меня “мамой”, а когда это случилось, я даже не заметила.

— Скажи еще… Скажи, Миш, — как капризное дитя уговариваю Мишку повторить.

— Тише, Жень… — удерживая сына на одной руке, Саша обнимает меня. — Не волнуйся только.

— Миш… Мишка… — беру его лицо в ладони и внимательно вглядываюсь. — Как же я соскучилась!

Кажется, что за три дня, что мы не виделись, он повзрослел.

Вчера Саша один приезжал.

Миша после той ужасной ночи проспал пятнадцать часов.

Мы уже все перепугались, но педиатр, которого нам прислали, сказал, что так бывает после сильного стресса. С Мишей уже работал психолог.

У Саши эти дни тоже выдались напряженными.

Милиция, опека…

И меня не отпускали домой несмотря на всю сложность ситуации в нашей семье.

На обходе врач так и сказала: “Одного нашли, второго хотите потерять?”.

Возможно, это прозвучало грубо и по-врачебному цинично, но я не стала спорить и упрашивать.

— Ми-иша… Мой родной… Мой хороший…

Вцепившись в него, реву и реву.

— Жень… Пожалуйста, возьми себя в руки. Не надо ему твоих слез, — Саша пробует меня успокоить. — И для вас вредно.

— Ма-ама? — раздается прямо над ухом с явным посылом.

Мой сын меня жалеет.

— Боже мой! — смеюсь и плачу. — Какой у тебя голос… Красивый! Самый красивый! Миш… Скажи еще! Скажи еще что-нибудь… — клянчу у него снова. — Господи! Сыночек!

Теперь я четко слышала, но не видела, как именно он извлекает звуки. И мне мало!

— Жень, тише.

— А дома не говорил? — у Саши спрашиваю.

— Нет. Разве я бы тебе не сказал? Не дави только. Надо будет, еще скажет. Успокойся, моя хорошая. — Саша в лоб меня целует. — Давай без напряга?

Шмыгаю носом и часто киваю. Муж прав. Надо собраться и перестать пугать ребенка. Ему нужны положительные эмоции.

— Я тебя люблю, сынок. Очень-очень… — говорю ему самое главное. — Ты… Ты такой молодец… Ты все у нас можешь. Все умеешь. Мы тебя очень любим.

Саша усиливает объятия. Еще долго так втроем стоим, тесно держась друг за друга, пока Мишке не надоедает висеть у Саши на руках.

— Как снегом пахнет… — я втягиваю морозный запах, исходящий от куртки мужа. — Утром кот принес на лапах, да? — тормошу пальцами мокрый мех на капюшоне сына.

Тот обивает о ступени снег с подошв.

— Пес принес, ага, — подхватывает Саша. — Гонял как ненормальный, будто снега никогда не видел. Ржака такая.

— Так он же не видел, Саш! Ему вот только год исполнился! — напоминаю, что Бим у нас еще тоже ребенок.

— Точняк. Я сейчас тот еще тормоз, — он шутит, но в том совсем нет веселья.

Мы все пережили, без преувеличения, сущий кошмар. Не дай Бог кому такое испытать. И я даже думать о всех подробностях пока не готова.

— Настоящая зима, наконец-то… — забираюсь рукой Саше под пуховик, а другой беру Мишкину ладошку.

Такое обычное дело — как держать своего ребенка за руку, — теперь кажется мне высшим безусловным благом.

— Тут холодно… — замечает Саша. — Иди. Тебе же лежать приказано.

— Ну в туалет я же как-то хожу.

— Простынешь.

— Еще пять минут, — прошу, уже предчувствуя грустный момент расставания.

— Как вы… там? — Саша накрывает ладонью мой живот.

— Ох, Саш… Слава Богу, — боюсь даже говорить, чтобы снова не накликать беду.

— Мама там тебе наготовила. Чтобы все съела, — Саша указывает на стоящий на ступенях пакет.

— Съем. Спасибо маме большое. Как она?

— Ну… та ночка у всех была… нервная, — уклончиво отвечает Саша и переводит тему. — Что тебе завтра привезти?

Понимаю, что не при сыне все это обсуждать. И не по телефону — в палате помимо меня еще три женщины лежат.

— Себя привезите, — тянусь к Саше. Мы мягко сталкиваемся губами, но при сыне позволяем себе лишь несколько раз чмокнуться. — Как же я хочу домой, — выдыхаю с тоскливой дрожью в груди.

Как представлю, что снова проведу ночь без любимых, не дома, на больничной койке, и плакать охота.

— Ну потерпи. Дольше положенного держать не будут. Надо поберечься. Не сбегай только, ладно? — шутит Саша.

— Постараюсь. Логопед придет послезавтра, — напоминаю.

— Да какой ему логопед сейчас? — сомневается муж, глядя на Мишку.

— Нет-нет… Пусть придет, — настаиваю. — Я ей позвоню, объясню все, скажу, что… Есть результат… Еще она должна знать, в каком он состоянии, чтобы потом как-то скорректировать работу или… Я не знаю… У него же получилось? Саш? — растерянно смотрю на мужа.

— Получилось.

— А если… Если это… Одноразово… Не результат, а просто эффект от… стресса.

— Если даже так, то тоже неплохо. Нам же сказали, что просто не будет… Жень. Давай порадуемся, что это вообще произошло, — мудро рассуждает муж.

— Конечно… — я и не думаю спорить. — Миш… А это кто? — стучу ладонью по Сашиной груди. — Знаешь?

Миша кивает. А я вдруг снова теряюсь. Осознаю, что все время, что мы с Сашей живем, при Мишке я называла его — просто Сашей. Без всяких “дядь”.

— Он знает, — выталкивает Саша, установив с Мишкой зрительный контакт какой-то особой значимости и глубины. — Папа я.