Я мотаю головой, мол, не нужны конечно.

— Значит будешь Шарафутдиновой, — смеется Вика. — Макс тоже в “Горный” поступает. Так что это судьба.

Я возвожу глаза к потолку и воздерживаюсь от комментариев.

После последнего звонка у Вики новая блажь. Она всерьез считает, что Максим Шарафутдинов в меня влюблен. Честно говоря, в ее словах есть доля истины. Анализируя его поведение не только сейчас, но и раньше, я тоже склоняюсь к тому, что нравлюсь Максиму. Но мне от этого ни горячо, ни холодно. А Вика нас уже чуть ли не поженила. Про то, что ко мне Стас Ерохин неровно дышит, вообще молчу. Большего бреда от Вики я еще не слышала.

— Так, девочки, время! — восклицает тетя Таня и командует дочери: — Вика, одеваться пора. Мы с папой еще за цветами зайдем. В школе встретимся.

Прически у нас готовы.

Мне завили волосы крупными красивыми спиралями, уложили на левую сторону и обильно забрызгали лаком для волос. У Вики свежая стрижка длиной до плеч, мелирование и уложенные у лица красивые завитки.

С макияжем тоже закончили.

Мне кажется, Новикова переборщила с тоналкой и пудрой, но сказать я не решаюсь. Раз уж ее мама молчит, то чего я-то лезть буду? Да и я еще тот эксперт по части макияжа. Из косметики у меня только тушь для ресниц и гигиеничка. Тени, карандаши, пудра, румяна, помада — все Викино и ее мамы.

Тетя Таня сама меня красила. Я положилась на нее во всем. Единственное — попросила не борщить с тональным кремом. Я как-то пробовала, брала у Вики, но не проходила и часа. Прямо в школе пришлось умываться из-за дискомфорта, вызванного тяжестью крема. А вот Вике нормально. Она без тоналки даже мусор не пойдет выносить.

Подруга раздевается до белья, надевает свой вечерний наряд — черный укороченный жакет и юбку-брюки, — и мы идем ко мне.

А дома меня ждет “сюрприз” — поддатая мама.

— О, ну ты, как Наташа Королева! Платье какое-то придумала! И прическа какая! — глядя на меня осоловелыми глазами, она комментирует мой внешний вид, когда я выхожу из ванной в своем платье. — Туфли новые, что ли? — прозорливо замечает, пока обуваюсь в черные лодочки.

— Да, дед купил, — отвечаю сухо.

— А-а… Хорошие, — протягивает мама одобрительно.

Вика смотрит на меня с жалостью, а на маму — с удивлением.

Во мне растет раздражение. Так неудобно перед Викой, ведь она мою маму всего пару раз видела. И в прошлую их встречу та тоже была подшофе.

Ну вот зачем она пришла? Тем более нетрезвая?

Все настроение испортила. И дедушка тоже не в духе.

Мы в комнате втроем находимся, а он сидит на кухне и нервно покашливает.

— Ну что, во сколько пойдем? — огорошивает мама своим вопросом.

— Куда? — настороженно смотрю на нее, надеясь, что не так поняла.

— Как куда? — хмыкает мама. — На выпускной. Посмотрю, как ты аттестат получаешь. — И неуклюже шутит: — Вход же бесплатный.

— Нет, — высекаю грубо и бескомпромиссно.

Вика глаза на меня обалдело таращит, а мама непонятливо хмурится.

Я часто дышу. Сердце быстро колотится. Грудь распирает от справедливого гнева. Я никогда не грубила маме. И не скажу, что это приятно, но допустить, чтобы ее весь класс в таком состоянии увидел, я не могу.

Что угодно, только не это.

— Как это… нет, до-очь? — растерянно выводит мама.

— Так. Ты выпила. Не надо меня позорить. Я с дедом пойду, — отрезаю, не глядя на нее.

— Ну спасибо тебе, доченька, — обижается мама, багровея на глазах. — Опозориться, значит, боишься?

— Да, боюсь, — не жалея ее чувств, отвечаю. — Если ты пойдешь в школу сейчас, то я дома останусь, — ставлю ей ультиматум. — Не нужен мне такой выпускной.

— Вон как заговорила! Смотри-ка, выросла! От матери морду воротит! Деловая! — поднявшись с дивана, все сильнее распаляется мама.

Я встаю так, чтобы не видеть ее.

В глазах дрожат слезы.

И, нет, мне ни капельки стыдно. Мне горько, мне очень обидно, мне физически плохо от того, что в такой важный день приходится все это выслушивать от родной матери.

Она почти сразу уходит, громко хлопнув дверью. Дед заходится на кухне беспокойным кашлем.

— Думаешь, не заявится? — с сомнением во взгляде шепчет Вика.

— Не знаю, Вик. Но если она придет, то я лучше умру, — чувствую, как сердце сжимается в тревожном ожидании.

К счастью, мои опасения оказываются напрасными.

На торжественной части, когда мне надевают ленту с надписью “Выпускник — 1999”, вручают аттестат с двумя четверками — по русскому и литературе, — и грамоту за хорошую учебу, в актовом зале мамы нет. “Благодарность родителям за хорошее воспитание”, где вписано имя и отчество деда, он лично из рук завуча получает. И я расслабляюсь, предвкушая что-то новое и необычное. Незабываемое. То, что на всю жизнь точно останется в памяти.

Мы перемещаемся в украшенный шарами и плакатами спортзал, где уже накрыты столы. Играет музыка.

Выпускной вечер только начинается…

Евгения

У меня сегодня выходной, и маму мы не ждали.

То-то я удивилась, когда вечером после работы она к нам в гости пришла, а заодно принесла одежду для Миши, которую ей передала какая-то знакомая. У той уже взрослые внуки, вот она и раздает ненужное.

Вещи не новые, а по большей части — сильно поношенные, застиранные и выцветшие. Выбрать не из чего.

Я снова порываюсь сказать маме, чтобы больше не беспокоилась, не связывалась с этим бестолковым “секонд-хэндом” и чужого не приносила. Нет, я не брезгливая и не гордячка, однако Мишу одевать в обноски не стану. Мы не нищие, в конце концов. Я зарабатываю, пособие получаю, и у Миши всегда есть все необходимое. Я себе не куплю лучше, но он у меня раздетый и разутый ходить не будет.

Только и маму обижать некрасиво — через полгорода же пакет везла.

Такой своеобразный знак внимания кому-то может показаться несущественным, если не обидным, а я не обижаюсь. Наоборот, теплеет на душе. Старалась ведь мама, про внука думала.

Убираю пакет в кладовку, планируя разобраться с его содержимым после, когда мама уйдет — что-то выброшу, что-то на ветошь оставлю. Затем ставлю чайник, делаю бутерброды. И пока Мишка в комнате играет в свой конструктор, мы с мамой чаевничаем.

— Ну что там на комиссии? — спрашивает она.

А я только отошла от этого ПМПК, только переключилась, как внутри опять все падает.

— Да ничего хорошего, — уныло бормочу, размешивая ложкой чай. — Его там за отдельный стол посадили с игрушками. Я — сбоку. Вокруг специалисты за столами. Одна его спрашивает, просит показать что-то. Другие все пишут и пишут. Как на подопытного смотрели, — рассказываю маме, как все проходило.

— Ну и как он?

— Никак. Сидел, как будто не слышит. Не смотрел даже на них. Не реагировал. Я ему говорю: “Миша, покажи, ты же знаешь все”. А он уперся, — расстроенно выдыхаю.

— Так что сказали-то?

— Да ничего толком не сказали. — Я встаю, чтобы принести и передать маме документ, который выдали. — Дали вот заключение и рекомендации там написали. Я говорю: “Вы можете объяснить, что и как вообще?”. Одна такая глазами похлопала и говорит: “В садик отдайте заключение и все…”, — пересказываю наш скупой диалог с членом комиссии.

— А это что значит? — слушая меня, мама водит взглядом по строчкам и указывает на латинские буквы “F” почти в самом низу и цифры рядом. — Под вопросом еще что-то.

— Диагноз, — я беспомощно развожу руками. — Они шифром пишут. А “ЗРР” — это задержка речевого развития.

— У самих у них задержка, — скептически замечает мама, возвращая мне заключение. — Сидят там деловые. Сами ничего не знают!

Аппетита нет. Даже чай не могу пить, выливаю его в раковину.

Мама долго у нас засиживается. Скоро уже Мишу купать и укладывать, а она все не торопится. Я не против ее компании, но Саша же обещал зайти. А мне не хочется, чтобы мама с ним столкнулась.

И когда наконец она начинает собираться домой, меня уже всю потрясывает на нервах. Она еще, как нарочно, в туалет идет, потом расчесывается и губы красит — долго и медленно.