Я весь фильм балдела и хихикала, а Саша лишь иронично улыбался и чаще на меня смотрел, чем на экран.

— Я спросила, совсем тебе было скучно, да? — повторяю свой вопрос уже на ступенях кинотеатра.

— Нет. Мне не было скучно, — возражает.

— Конечно же да! — спорю с ним. — Это фильм для девочек!

“Молодожены” с Эштоном Катчером и Бриттани Мерфи — явно не то кино, которое смотрят такие мужчины, как Химичев.

— Ну и что? — и Саша косвенно это подтверждает. — Главное, что тебе понравилось. Или нет?

— Очень, — выдыхаю и заливаюсь изнутри чувственным жаром.

После такого романтического фильма очень хочется целоваться. И я уже предвкушаю, что будет ночью.

— Сто лет не была в кино, — признаюсь Саше, пока в сторону остановки идем. — Последний раз в школе ещё.

— Я тоже… В смысле… давно, — притормаживает и смотрит назад, на здание кинотеатра. — Жень, мне надо будет уехать из города на несколько дней… Короче… Это по делам, — вдруг сообщает, скупо, без деталей.

— Ну ладно. Поняла, — растерянно моргаю и пожимаю плечами. Порываюсь уточнить, что за дела, но вместо этого восклицаю: — Наш трамвай!

Дергаю Сашу за руку. К остановке приближается “Тринадцатый”. Только Саша не торопится переходить дорогу, а наоборот притягивает меня обратно.

— А давай пешком? — предлагает, дернув головой и задавая маршрут.

Я прикидываю, что, если ехать на трамвае, мы будем дома через пятнадцать минут, а если своим ходом — все полчаса уйдут, если не больше.

— Надо же Мишку укладывать.

— Ты в отпуске. Ему не в садик. Ну или мама уложит его, — беспечно произносит. Я раздумываю, смотрю на трамвай, на который мы еще можем успеть. — Жень, да давай просто погуляем, — уговаривает Саша.

— Неудобно же.

— Удобно. Правда. У мамы выходной завтра.

— Ну… если не очень долго, — соглашаюсь.

— Не парься. Я у мамы нас отпросил, — улыбается.

Не знаю, шутит или нет. Надеюсь, что нет. Потому что я тоже очень хочу с ним погулять. Вот только погода… С сомнением смотрю на небо, затянутое серой низкой ватой.

— Как же надоел этот дождь.

— Сегодня я заказывал без осадков, — Саша заверяет меня и ведет к цветочному киоску на остановке.

Однако внутрь не заводит, оставляя стоять за стеклянной витриной. Но, пока внутри находится, говорит с продавцом и расплачивается, несколько раз оглядывается. Мы улыбаемся друг другу.

И я неловко топчусь на месте, когда Саша выходит из павильона с розовой розой в руке.

— Спасибо, — приняв цветок с очень длинным стеблем, машинально тыкаюсь носом в нежные лепестки и вдыхаю еле уловимый маслянистый аромат, хотя и говорят, что розы не пахнут. — Но зачем? У меня же уже есть… — напоминаю, что дома в вазе стоит целый букет белых роз, который Саша принес позавчера.

— Жень, если мне вдруг захотелось подарить моей девушке цветы, что я, по-твоему, должен делать? — усмехнувшись, проговаривает. — Или есть какой-то лимит по цветам?

— Нет, — покачав головой, взволнованно улыбаюсь.

Пусть и витиевато, и с юмором, но Саша впервые говорит о том, кто я для него: не просто соседка, с которой он спит, или проводит время с ее ребенком, а ЕГО девушка…

Я мысленно смакую это сочетание, покручивая в пальцах стебель, и вдруг дергаюсь, вскрикнув от боли:

— Ай… — в безымянный палец правой впился один-единственный несрезанный шип.

— Дай сюда, — просит Саша. Я разжимаю кисть, отдаю ему цветок и потираю большим пальцем саднящую фалангу. — Сильно укололась? — он срывает ногтем последний шип.

— Очень сильно, Саш, — я уже не чувствую боли и вовсе не о ней говорю.

И Саша это понимает. Глаза в глаза, и он отзывается уже с привычным удивлением:

— Это… приятно слышать, — возвращает мне розу. — Держи. Теперь ты в безопасности.

Вроде бы, шутка, но в каждой шутке… Вскидываю голову.

— Я не знаю, как ты там что заказывал, но на меня капнуло, — смахиваю с щеки дождинку. — Вот опять! — мне прямо в лоб прилетает.

— Да, — Саша оценивает штормовое небо, — опять ливанет походу. Но мы рискнем, — и взяв за руку, увлекает меня вверх по улице.

Идем дворами, сокращая путь. Гремит гром. Ветер стремительно гонит облака и шумит кронами деревьев. Пахнет грозой. Но дождь не сразу расходится, постепенно, будто дразнит. И когда уже становится понятно, что мы не попадаем домой до разгула стихии, я вспоминаю:

— Твоя мама же говорила, чтобы мы взяли зонтик! Надо было на трамвае ехать!

— Зонты и трамваи для слабаков! Давай сюда! — Саша ускоряет шаг, направляясь к калитке нашей школы.

Тяжелые крупные капли падают мне на макушку и на лицо.

Я еле поспеваю за Сашей. И мы умудряемся заскочить на крыльцо под крышу за несколько мгновений до того, как косой ливень начинает беспощадно сечь стены зданий и асфальт.

Почерневшее небо озаряется вспышками молний.

Я в джинсах, желтой кофте на пуговицах, а под ней еще в футболке, только все равно зябнуть начинаю.

— Замерзла, — Саша замечает, что я подрагиваю.

Снимает с себя джинсовку, набрасывает мне на плечи и сзади поверх рук обнимает. Так и застываем, тесно касаясь друг друга, а дождь все хлещет и хлещет, раскачивает деревья и прогоняет с улицы последних прохожих.

Вокруг ни души. Мы с Сашей одни стоим на том самом месте, где, обычно, стояла директриса на линейках первого сентября.

— Не была здесь с выпускного, — сообщаю ему в каком-то разброде.

Очень смешанные чувства испытываю.

Все годы после выпуска я даже через школьный двор не ходила, чтобы лишний раз не вспоминать и не думать, и вот мы с Сашей здесь вдвоем, у парапета, на самом входе.

— Я тоже с выпускного не был, — говорит он. — А нет… Я как-то приходил занятие проводил с мелкими в спортзале. На втором курсе.

— Я знаю, — в памяти всплывает тот самый день.

— Да? — Саша удивляется. — Откуда?

— Видела тебя.

Саша меня разворачивает. Поправляет джинсовку, рукава которой достают мне почти до колен, и за поясницу к себе притягивает. Целует. Я даже вздохнуть и среагировать не успеваю, как с размаху врезаюсь в его упругие губы.

— Саш… — отстраняюсь, когда он пробует проникнуть в меня языком и сжимает за ягодицу через два слоя плотной джинсовой материи. — На виду же стоим. Это все-таки школа… — трусливо бормочу ему в подбородок.

Саша посмеивается, растирая ладонью мою спину.

— Ну пусть поставят нам двойки.

— Я никогда не получала двойки, — зажмурившись, вожу кончиком носа по его коже, где к вечеру уже ощущаются колкие волоски.

— Я помню, что ты отличница, Андрианова.

— Хорошистка, — поправляю. — Русский и литера — четверки в аттестате.

— Поверь, твоя четверка по русскому и моя — это две разные темы, — усмехнувшись, еще крепче меня обнимает, подперев спереди бедрами, и в лицо заглядывает. Обвиваю его шею руками. Он такой горячий, хоть и в одной футболке. Пылает весь. Мое сердце тяжелеет, а ноги становятся ватными от того, как Саша на меня смотрит: с желанием, с нежностью, но больше в его взгляде какой-то невыразимой щемящей преданности. — Я тоже укололся, Женьк, — сообщает он, раздувая крылья носа. — Раскумарило так, что… сам не верю.

— Почему не веришь?

— Думал, так больше не смогу. Ни с кем… Да даже не думал, что буду нуждаться.

— А я вообще не знала, что так бывает, Саш… Ты мне показал…

Саша смотрит на мой рот. Я тянусь к нему, привстав на носочки. Сливаемся губами под раскаты грома.

Я льну к нему, целую с полной отдачей. Я хочу, чтобы он нуждался во мне так, как я нуждаюсь в нем. Мне не нужна его помощь, только он сам. Я хочу, чтобы он полюбил меня. Эгоистично, жадно хочу, чтобы он любил меня, чтобы говорил, что любит. Меня одну. Всегда. Очень-очень хочу. И понимаю, что на меньшее я уже не буду согласна. Но он… он все время… как будто в чем-то сомневается?

Александр

Чем больше мы имеем, тем больше хочется. Только одному деньги нужны, а другому — смирение.