Стивен Кинг

Заканчивается “Зеленая миля”.

Сегодня я смотрел этот фильм во второй раз. Первый был в кинотеатре в год премьеры.

Но, кажется, что тогда я вообще ни хрена не понял.

Я не любил метафоры, символизм и что-то, что нужно было долго мусолить, выискивая другие, особые смыслы. В силу характера и психологии боксера привык держать все в фокусе. И книг я мало читал в то время. Не то, чтобы тюрьма сделала меня интеллектуалом, но не засыпать за просмотром фильмов и чтением научила.

На зоне, в основном, одна классика в доступе. В воспитательных целях — прямо как в школе. Только вот за школьной партой она совсем иначе воспринималась — как обязаловка, небольше. Если бы мне раньше сказали, что я прочту всего Достоевского, я бы долго угорал. Потому что Достоевский — это, в принципе, долго. А у меня дни по часам были расписаны. Я просто физически не мог себе позволить какие-то философские обдумывания и глубокомысленные размышления. Зато теперь готов лежать и гонять мысли по кругу по полночи — охуенная тема. Правда это не касается всех последних ночей, которые я провожу с Женей.

За закрытой дверью кухни снова строчит швейная машинка, и я тянусь за своими часам.

00:27

Она там парашют, что ли, шьет?

Поднимаюсь, натягиваю спортивки, потому как ходить по дому в трусах с детства не приучен. И даже перед своей женщиной этого делать не стану. Тем более — перед своей.

— Эй, белошвейка, ты спать сегодня собираешься?

Заглядываю на кухню, и Женя переводит на меня сощуренные глаза, закончив чертить нитью ровную строчку на ткани.

— Мешаю, да? — виновато жмурится, нащупывая слева от себя портняжные ножницы.

— Надеешься, что я усну без тебя? — криво усмехаюсь и толкаюсь вперед.

Прикрыв дверь, подхожу к Женьке сзади, наклоняюсь, перекидываю косу вперед и подвожу ладони под грудями.

Взвешиваю, сминаю, нащупываю крупные горошины. Стояк моментальный. Пять дней — столько она меня к себе не подпускала.

Женька ерзает.

Под халатом на ней нет ничего — такая вся доступная и домашняя. После того, как я пару раз расстегнул и стянул с нее лифчик, она перестала таскать его дома.

— Я уже весь телек пересмотрел, Жень, — в ухо ей мученически сообщаю. — Хорош глаза портить. Я соскучился… У тебя закончилось?

— Да, — смущенно роняет.

— Ура, мы будем трахаться! — сжимаю ее сиськи и в шею крепко целую.

— Я сейчас себе палец отрежу, Саш! — смеется, обмякая в моих руках, и при этом пытается перерезать ножницами хвосты ниток.

— Ты его сняла… — в глаза бросается ее обнаженное левое запястье, где сегодня нет браслета.

Замечаю, что он лежит среди вороха обрезок ткани и ниток.

— Да, поистрепался, надо новый сплести.

— Ты постоянно его прячешь?

— В основном, только летом. Я же на кассе. Руки на виду, — пожимает плечами и откладывает ножницы. — А он ужасный.

Я двигаю левее, опускаюсь на корточки и беру ее руку.

Женя замирает, когда целую ее в шрам. Видно, что руку ей зашивали. Рубец такой же ровный, как те строчки, которые она делает на машинке.

— Он не ужасный. Но… я как подумаю, — тыкаюсь носом в ее руку.

— Не надо, Саш, не думай, — Женя обхватывает меня за голову. — Для меня сейчас это просто напоминание… о том, что может быть и хуже, что не бывает безвыходных ситуаций и что даже после самого плохого обязательно наступит что-то хорошее и светлое. То, ради чего стоит жить.

— Как бы я хотел все это исправить... твои воспоминания.

— А я уже ничего не хочу исправлять… — ее пальцы замирают на моих волосах. — Ну… почти.

Понимаю, что стоит за этим коротким уточнением. Так или иначе фигура моего покойного брата всегда незримо присутствует во время наших разговоров о прошлом.

— Ты скоро уже, а? — поднимаю к ней лицо.

Улыбается, осознает, что стоит за моим вопросом. Я и не скрываю, как сильно хочу ее, когда поднимаюсь и между ног себя поправляю.

— Я закончила. Мне не терпелось опробовать новую машинку. Думаешь, твоей маме понравится? — расправляет на столе кухонный фартук.

Я подвисаю. Фартук выглядит, как… фартук.

В том смысле, что я видел, как вечером Женя возилась с куском вафельного полотна расцветкой под хохлому, и вот спустя немного времени он превратился в законченное изделие. Тут даже карман есть, а по контуру отделка из ярко-желтой ленты. Это магия какая-то, честное слово. Ведь я, максимум, что могу, так это пришить себе пуговицу.

— Так это для нее? — разглядываю пестрый рисунок.

— Да, — Женя начинает сворачивать фартук. — Но теперь я думаю, что зря, наверное, сшила… — она выглядит неуверенной.

— Почему? Крутой фартук. Не знал, что ты такая рукодельница у меня.

Взгляд, полный нежности, щеки на два тона ярчают, и Женя снова сдувается.

— А вдруг она обидится… Ну или… Не знаю. Подумает, что я намекаю на то, что ей не мешает сменить фартук, — делится своими сомнениями — безосновательными.

— Жень… — спешу ее успокоить. — Ей будет приятно, поверь.

— И как мне его отдать?

— Обычно. Берешь и отдаешь.

— Даже повода нет, — напряженно выдыхает.

— Хочешь, я отдам? — предлагаю ей более комфортный вариант.

— И что ты скажешь?

— Скажу, что ты сшила для нее фартук, Жень! — развожу руками.

— Да, так будет лучше, отдай сам, — соглашается, немного подумав.

— Спасибо. Ей точно понравится, — наклоняюсь, чтобы в щеку ее поцеловать, а, именно — в темно-коричневую красивую родинку.

Похожая у Жени есть на заднице. Туда я тоже обожаю ее целовать. Надо было видеть Женино лицо, когда я ей об этом сказал и первый раз чмокнул.

Женя встает, собирает обрезки и отправляет их в мусорное ведро. Я обращаю внимание, что на столе лежит отрез ткани: тонкой, изящной, лесного зеленого оттенка.

— А это что будет?

— О… — Женя подходит к столу и приподнимает край полотна. — Если еще будет.

— Если?

— Если я не напортачу, то это будет… — она тянется через стол, чтобы взять какой-то журнал, листает и показывает фотку модели в длинном зеленом платье и короткой… не знаю, как это обозвать, — вот такое платье и болеро, — объясняет.

Оцениваю, что по трудоемкости и сложности это все пять из пяти.

— Ни хрена… Красиво.

— Да, надо успеть до двадцать седьмого, — нерешительно выдыхает.

— А-а, так это на свадьбу, — догадываюсь, что моя Женька наряд себе решила сшить. — Можно же было купить что-то. Зачем так заморачиваться?

— Я люблю шить, — возражает, пока лезет под стол, чтобы поднять педаль. — Всегда мечтала о нормальной машинке и оверлоке. У меня руки чешутся, сколько всего хочется сделать. Было бы время, — мечтательно вздыхает, сматывая провод.

— Значит шей обязательно. Делай, что любишь. Но не прямо сейчас… Ты купалась?

— Нет ещё.

— Блин, это ещё на час, — уже в курсе, как долго она моется.

— Я быстро, Саш. Голову не буду, — потянувшись, целует меня в плечо. — Унесешь пока? — на машинку кивает.

— Давай. Только не одевайся и не пакуйся, ладно? Я все равно тебя сразу раздену, — по кайфу сжимаю ее за ягодицу.

— Ну нет, так неинтересно, — кокетничает, краской заливаясь.

И я отвешиваю ей шлепок, поторапливая:

— Иди уже, а?!

Евгения

— Саш? Ты меня слышишь? — дергаю его за рукав джинсовой куртки.

Вывернув шею, Саша смотрит в толпу людей, как и мы, покидающих кинозал.

Я тоже оглядываюсь, но моего роста недостаточно, чтобы увидеть кого-то дальше пары, идущей за нами.

— А? Что? Я… — Саша рассеянно опускает на меня взгляд. — Да, — кивает и щурится: — Что ты сказала?

Я качаю головой, решив повременить с рецензиями до того, как окажемся на улице.

Саша берет меня за руку и ведет за собой к выходу.

Как и обещал, он позвал меня на свидание. Его мама вызвалась посидеть с Мишей, и мы пошли в кино. Не на поздний сеанс, конечно, — на восьмичасовой. Но какая разница?