С Женей все по-другому. С ней я стал узнавать себя в зеркале. И я точно знаю, что Женя бы меня никогда не предала, и ждала бы меня хоть из тюрьмы, хоть с войны, хоть с того света. Была не моя, а стала моей. Самая верная девочка.

— Жень, ведь я же в тюрьме сидел… — некстати завожу.

— Вот так новости, — Женя давится растерянным вздохом.

— Тебя это не грузит?

— Конечно грузит. Грузило и грузит.

Она опять о своем.

— Да я не в том смысле… — Я дергаю плечом, чтобы голову подняла, и сажусь поперек дивана. Спиной облокачиваюсь на стену. Женя тоже встает. Кутается в пододеяльник и садится на пятки. — Я хочу сказать, что одно дело — Миша. Он мой родной человек. И так оно и останется. То, что мы обсуждали, его касается. А сейчас я про другое тебе говорю, — мысли прыгают. Не знаю, за что хвататься. — Я к тому, что ты охренеть какая красивая, ты умная, ты… — беру ее за руку, — просто невероятная девушка… И можешь найти кого-то… получше меня… Кого-то, кто более уверенно стоит на ногах… Без судимости… Я даже вас куда-то свозить не могу… Не на чем… Да и… — прикусываю язык, чтобы не сказать “нельзя мне покидать город”.

Жене не стоит знать. И мама не в курсе о деталях предписания.

А моя ебаная законопослушность, как кость стоит в горле.

— Это даже обидно слушать, знаешь, — отзывается Женя, немного помолчав.

Вижу в темноте, как опускается линия ее плеч.

— Прости… — тянусь за ней и усаживаю между разведенных ног.

— Просто скажи, чего ты сам хочешь, Саш?

— Быть с тобой. С вами. Полноценно. А не как… — усмехаюсь и передергиваю: — Как называется то, что я сейчас тупо прихожу к тебе ночевать?

— Тупо? — задевает ее.

— Я хочу по-нормальному. Хочу с вами. Жить вместе. У тебя или у меня — неважно. Но решать тебе.

— Мне? Правда? — Женя откидывается спиной мне на плечо, и длинные волосы щекочут мой живот. — Доверяешь мне вершить свою судьбу? — Различаю, как ярко блестят ее глаза.

— Верши, Женьк, — толкаюсь носом ей в висок.

— Ну раз так… Тогда… будь, Саш. Будь с нами. Живи с нами. И не думай, что ты какой-то не такой, что ты недостойный… — за шею меня обхватывает и жарко отбивает прямо в лицо: — Пожалуйста, не надо. Потому что ты самый достойный, ты благородный, справедливый, внимательный и заботливый… Ты просто… Ты все тот же… Нет, ты не тот… Ты еще… Ты намного… Ты очень… Ты самый лучший, Саш…

Я жмурюсь, крепче стискивая Женьку.

Звон в ушах. Перед глазами звезды.

Это нокдаун. Акцентированный удар. На лопатки. Хоть я и вертикально сижу. Сердце, легкие, весь суповой набор дрожит за ребрами.

— Ничё се у меня… характеристика, — шумно выдыхаю на эмоциях. — Как даже… не знаю, как у кого.

— Ну что ты смеешься? — Женя, почему-то, не верит в мою бурную реакцию.

— Да где я смеюсь? Где я смеюсь? — за плечи обнимаю и сжимаю Женю до писка. — То, что ты про меня сейчас сказала… Я буду этому соответствовать, слышишь? Изо всех своих гребаных сил. Я в лешку расшибусь… Ты не пожалеешь, Жень… — с трудом сдерживаюсь, чтобы не раскручивать в голос. — Я все для вас сделаю.

— Я благодарна за все, что ты уже делаешь. Не надо в лепешку, Саш… Ты чего?

— Фигура речи, — объясняю. — Но того, что делаю, недостаточно. — Женя порывается что-то возразить, но я запираю ей рот быстрым поцелуем. — Т-с-с, не спорь. Я сам знаю.

Чуть позже беру Женю снова. И снова бьюсь до последнего за каждый её стон и всхлип. Она правда не кончает — сбивается, но просит не останавливаться. И я без вариантов улетаю, содрогаюсь на ней, и мордой в подушку.

После секса внизу живота появляется одуряющая легкость, как и в мозгах, и на душе — редкая для меня гармония.

Чушь всё это, что перед боем стоит воздерживаться, чтобы усилить агрессию и мотивацию. Будет и адреналин, и свирепость найдётся. Я впервые за долгое время максимально заряжен. Как никогда. Потому что у меня есть цель. И есть за что биться.

Евгения

Сначала лайка реагирует. Лежа в полудреме, собака приподнимает морду над ковром и навостряет уши.

К двери несемся оба: я и лайка. По пути слышу, как в замочной скважине поворачивается ключ.

— Тихо! — шепотом отчитываю пса за протяжный скулеж.

Заглядываю в глазок, и сердце радостно подпрыгивает.

Щелкает верхний замок. Одновременно с этим я сбрасываю цепочку.

Дверь открывается. В квартиру заходит Саша, и первым его пес приветствует: преданно, возбужденно, с обожанием.

— Да угомонись ты! — Саша смеется, отпихивая от себя морду собаки. — Молодец, всё, встретил. Сидеть!

Пес послушно опускается на задние лапы и стучит хвостом по линолеуму.

Я отступаю, пока Саша ставит на пол свою спортивную сумку и запирает дверь, но радостного нетерпения во мне не меньше, чем у лайки. Разве что хвостом не виляю. Ведь мы четыре дня не виделись!

— Привет, — кивает мне Саша и наклоняется для поцелуя.

Я подаюсь вперед, чтобы быстро чмокнуть его. Но торможу, обратив пристальное внимание на его рот: нижнюю губу рассекает тонкая полоска запекшейся крови.

— Что с губой?

— Да ерунда.

Положив ладонь на поясницу, Саша сам меня расцеловывает: в щеки и шею.

— Ты подрался, что ли, Саш? — пока разувается, стягиваю с его плеч джинсовку.

— Да не то, чтобы… Спарринговал с питерскими… — подносит руку к травмированному уголку рта и трогает.

Потом проверяет свою костяшку — нет ли крови. Чисто.

Я знаю, что мой Химичев был в Санкт-Петербурге. Сказал, что это важно, что нужно навестить одного человека, что для него есть кое-какая работа, за которую могут хорошо заплатить. А теперь вот… “спарринг с питерскими”. Что он там делал?

— Саш, мне стоит волноваться? — прямо спрашиваю.

Он тянется ко мне и проводит большим пальцем по щеке.

— Нет. Ну ты же меня знаешь.

— Знаю, — я киваю.

Его туманные объяснения на самом деле ничего не объясняют, но правда в том, то я знаю Сашу. И я ему верю.

— Все, хорошо, Женьк. Правда. Все хорошо, — он крепко меня обнимает, и бурная радость пересиливает смутное беспокойство. — Так… Стоп... Что с волосами? — взяв за плечи, Саша удерживает меня, пока внимательно разглядывает.

Я опускаю ресницы.

Заметил.

Саша подводит ладонь под мои волосы, приподнимает, и они снова рассыпаются по плечам.

— Ты отрезала… — он выглядит расстроенным.

— Ну да… Подстриглась. Не нравится? — неуверенный взгляд на него обращаю.

Вчера я, как обычно, пошла в парикмахерскую, чтобы Мишу подстричь и подровнять себе кончики, а в итоге попросила сделать мне стрижку. И теперь волосы едва прикрывают лопатки. Еще и челкой обзавелась.

И я теряюсь под Сашиным взглядом, потому что он откровенно мной любуется.

— Тебе идет. Очень. Просто непривычно. И жалко. Столько лет растила.

— Мастер мне тоже — жалко-жалко, рука не поднимается. А мне так легко стало! — прикрыв веки, двигаю головой, больше не ощущая прежнего веса волос. — Я даже передать не могу, как легко.

— Легко — это хорошо. Ты красавица, Жень.

Саша инициирует полноценный поцелуй.

У него сухие губы, будто обветренные, зато совсем не пахнут сигаретами. Сначала он твердо врезается ими в меня, давит, раскрывает. Я вздрагиваю, пока язык вталкивает, и теряю пол под ногами, когда, нежно лизнув мой язык, осторожно выскальзывает, будто приглашая. Между ног сразу вспыхивает очаг удовольствия — так остро, так сладко. Я хочу его.

— Как хорошо, что ты дома! — в чувствах выпаливаю, повиснув на Сашиной шее.

Он дергает мои бедра, подхватывает, и я обвиваю ногами его талию, оказываясь прижатой к стене. Но в таком положении как следует поцеловаться нам не дают. Лайка, решив, что мы играем, встает на задние лапы и толкает мне под попу мокрый нос.

— Эй, не борзей! Так делать только мне можно! — смеется Саша, отгоняя шебутного пса. Опускает меня на ноги, а ему обещает: — Сейчас гулять пойдем. Миша спит? — кивает в направлении комнаты.