“Жду тебя, как голодный обеда, как нищий — подаяния, как больной — выздоровления. Посылаю за тобой трех ангелов-гонцов: Габриеля, Зазеля и Фариеля. Пусть без тебя они не вернутся. Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь”.

Переворачиваю страницу и выхватываю глазами еще один абзац.

“Я не свечу зажигаю, а душу и сердце зажигаю раба Александра по мне, рабе Виктории, навсегда. Аминь”... Жечь девять раз..."

Мне становится не по себе, когда я понимаю, что оказалось в моих руках. Это что-то вроде книги с заклинаниями, куда Вика выписывает обряды, которые, вероятно, уже совершала.

Переворачиваю еще пару листов и тупо пялюсь на взятый в рамочку столбик:

Александр

Саша

Сашенька

Санечка

Сашуля

Сашка…

Вика исписала именем Саши и его вариантами полстраницы. Каждый — отдельным цветом.

И теперь наш разговор про привороты обретает новый смысл.

Я захлопываю тетрадь, оглядываюсь, но зачем-то снова открываю.

На внутренней стороне обложки наискосок красиво и аккуратно выведено:

“Химичева Виктория Сергеевна”.

Александр

Вера — это согласие воли с совестью.

Лев Толстой

Вернувшись с работы, обнаруживаю на холодильнике напечатанные, аккуратно разрезанные и сложенные стопкой объявления.

— Женя заходила?

— Заходила, заходила, — мама на стол накрывает. — Днем еще.

Я раскрываю бумажки веером. Их гораздо больше, чем я просил.

На каждой посередине крупно и жирно напечатано:

“ПЁС ОЧЕНЬ ИЩЕТ СВОЕГО ХОЗЯИНА!!!”

Не думаю, что Женя тоже нарекла моего хвостатого квартиранта Псом, однако такое совпадение забавляет.

Складываю листовки, наваливаю Псу щедрую порцию собачьего корма и только затем сажусь за стол.

Пёс со мной сегодня снова провел на улице все рабочее время. Развлекал меня, отвлекал, облаял всех встречных кошек и собак, чужого дерьма чуть не нажрался, но в любом случае не бездельничал и ужин свой честно заслужил.

— Хлеб бери, — мама тоже садится и двигает ко мне хлебницу, бросая мимоходом: — Жалко ее.

— Кого? — с аппетитом приступаю к трапезе.

— Женечку — соседку. С Николаичем-то ей легче было. Все помощь и родной человек, — протяжно вздыхает мама.

— А где у нее… кто? — осторожно вставляю. — Парень там или кто-то вообще был?

— Чего не знаю, того не знаю. Никого не видела.

— А мать ее где?

И это не праздное любопытство.

Мне важно понять, как жила все эти годы и чем теперь живет и дышит Женя.

Чем я могу ей помочь?

— Мать… — скептически повторяет за мной мама. — Прости, Господи, опять сужу, — мама осеняет себя крестом прямо за столом, воздев глаза к потолку. — Иван Николаевич ей был и матерью, и отцом. Ну Лена-то приходит, вижу ее. Забирает мальчонку, сидит, пока Женя работает. А все равно тяжко девочке одной. Уж я знаю, как одной бывает. Она еще совсем молоденькая. А мальчишка какой шебутной. Ну егоза! — усмехается. — Вот не разговаривает только. Переживает она конечно.

Я киваю. Мама подтверждает мои наблюдения.

Заметил уже, что малой у Жени не из болтливых. И, насколько я знаю, и брат мой поздно заговорил. Наследственность или нет — без понятия. Однако не могу не признать, что мама права. Жене непросто одной воспитывать сына.

Парня на "девять-девять" я больше не видел. Вернее, видел, как он привозил ее в потемках, и Женя сразу покидала салон. Водитель не выходил, хотя уезжал не сразу, ждал кого-то. Как теперь понимаю, Женину маму.

Наверное, это о чем-то да говорит. Но Женина личная жизнь — не мое дело. А вот Миша — мое.

По прошествии двух суток я адаптировался к мысли о том, что ее пацан родней мне приходится, хотя все эти годы даже в голову не приходило, что у той ночи могут быть последствия в виде ребенка.

Я не понимаю, как Женя все это вывезла. Откуда в ней столько силы? Откуда?

И она бы совершенно точно предпочла, чтобы никто ни о чем не узнал. Только я так не могу. Я не могу жить через стенку от ее пацана, встречать его на улице и делать вид, что я просто какой-то левый дядя.

А мама…

Если бы она знала, что у нее есть внук, возможно, она бы стала хоть немного счастливее.

А пока что все ее радости и утешения — молитва.

Я не противник веры. Но мама живет так, словно служение людям в своем хирургическом отделении и Богу — это все, что ей осталось. А я бы все отдал, чтобы в ее жизни снова появились самые обычные человеческие вещи.

Только как объяснить, чей Миша?

Женя не допустит, чтобы мама узнала правду. Да я и сам считаю, что это плохая идея.

Правда маму доконает.

Старший сын — братоубийца, а младший…

Да, так я бы мог хоть как-то оправдать себя в маминых глазах наконец, но ей от этого легче уж точно не будет. И никому не будет…

— Будешь добавку? — предлагает мама.

— Нет, спасибо, — с удивлением обнаруживаю, что в тарелке пусто. Как съел, не понял. К мойке посуду несу и сообщаю о планах на вечер: — Пока не поздно, пойду обои дообдираю.

— Оставь, Саша, я помою!

— Да сиди, мам, — открываю кран.

— Ты это правильно решил с ремонтом, сынок, — одобрительно подхватывает она, повернувшись на стуле ко мне лицом. — У меня что-то все… Я туда и не заходила почти.

Могу ее понять.

В спальне, что мы делили с братом, и сейчас можно обнаружить напоминания о нем.

Его диван. Его стопка “Плейбоя”, спрятанная в нем. Его постеры над ним с “Агатой Кристи”. Его кассетник. Его эспандер и четки, которые он вечно таскал при себе для понта.

И это так удивительно, что кажется абсолютно чудовищным: вот все его вещи по-прежнему на месте в целости и сохранности, а его самого нет и не будет.

— Мам, можно я диван в спальне выброшу? — спрашиваю ее, перекрыв воду.

Мой вопрос виснет в тишине.

Я напряженно смотрю маму. Опасаюсь, что поторопился. Что для нее этот гребаный диван и остальное — не просто мебель и барахло, а все, что осталось отееребенка.

— Да что ты спрашиваешь, Саша? Делай, как надо, — мама словно даже удивляется, что я спросил разрешения.

А я не могу не спрашивать.

“Не тобой положено — не тобой возьмётся” — неписаный на зоне закон.

Трогать и распоряжаться чужими вещами там — табу.

И я все еще живу по тюремным привычкам.

Первые дни, кроме своих вещей, вообще ни к чему не прикасался. Да и сейчас еще привыкаю к тому, что я в своем доме и могу распоряжаться всем, как считаю нужным. Что я могу распоряжаться собой.

Поэтому меня дико бесило, когда Вика что-то брала или перекладывала без спросу в квартире, где я сам себя не считаю полноправным хозяином.

— А одежду я в церковь унесла, — потухшим голосом проговаривает мама. — Все собрала и унесла. Тебе бы не сгодилось… Ты попроще носишь, да ты и повыше, а Стасик франтить любил… — мама смотрит в пустоту невидящим взглядом.

В горле встает комок.

Месяц спустя стало чуть проще реагировать. Ну как проще?

Я сжимаю кулаки и незаметно перехожу на режим дыхания “в бою” — короткие и глубокие вдохи носом и длинные выдохи ртом. Стараюсь абстрагироваться в этот момент, чтобы чувство вины, боль, ярость на себя и на него побыстрее прокипели и снова растеклись внутри черным несмываемым мазутом.

Но на этот раз мама сама меня переключает:

— Ты бы присмотрелся к ней, Саш, — звучит как совет.

— К кому? — нахмурившись, расслабляю мышцы.

— К Женечке.

Снова не догоняю.

Мелькает мысль, что мама что-то поняла про ребенка. Ведь я же понял.

Не сказать, что пацан на брата похож, но что-то в нем определенно есть знакомое. И это даже не бунтарский взгляд исподлобья, а нечто на невидимом уровне. И я уверен, если бы Мишка был старше и мог сказать мне пару ласковых, он звучал бы очень убедительно. Ведь "бунтарь" — это не манера говорить, а способ донести свою точку зрения.