И я же давно смирился, что мой поезд не просто ушел, а сошел с рельсов и упал в реку. Но внутри что-то точит… Червь тщеславия. Сидел там столько времени и не подавал никаких признаков жизни, но стоило мне позволить себе настоящего, простого, человеческого, как жирный солитер обозначил свое существование и теперь паразитирует на моей личности.

Однако взять и пойти работать по протекции тоже не могу. Не могу себе позволить! Ведь это то же самое, что расписаться в собственной никчемности и беспомощности.

Поэтому я выбираю “клетку”.

Здесь я знаю, кто я и чего стою. Это мой способ обеспечить мою семью. И я такой не один.

После боя режим прежний: поздний звонок жене, которая, знаю, спать не ляжет, если не отзвонюсь; душ, обезбол, мазь от ушибов, чтобы любимую не кошмарить фингалами и отеками; и полноценный восьмичасовой сон.

Утром снова с супругой созваниваюсь. Потом — перед самым вылетом.

Обычно я сам ей всегда звоню, чтобы сообщить, что сажусь в такси и скоро буду дома, но сегодня жена меня опережает.

— Да, золотая? — прикладываю телефон к уху.

— Саш… — совершенно не своим голосом отзывается.

Едва ли я даже смогу его охарактеризовать, но у меня мгновенно холодеет за ребрами.

— Что случилось? — толкаю, уже предчувствуя беду.

— Миша… Миша… Он… Его забрали…

Виктория

В раздевалке шум и гам.

Из соседней группы компенсирующего обучения тоже дети высыпались.

Все галдят, толпясь возле выхода на лестницу, толкаются, задирают друг друга.

Временная воспитка, которая на средней группе тоже на замене, как и я, пытается поставить “наших” парами, чтобы отвести в актовый зал. К нам кукольный театр приехал.

Постоянная нянька в отпуске, воспитка на больничном, вот и затыкают штатные единицы, кем могут.

Вчера со мной одна была, сегодня другая, Инна Леонидовна — психолог.

Инна нормальная, кстати. И гулять детей вывела и занятие провела. Не то, что вчерашняя фифа. Та на жопе весь день просидела, только верещала своим противным голосом. Методистка какая-то сраная, а гонора, будто сама заведующая. На кривой козе не подъедешь.

— Никто без меня не спускается! — срывая голос, кричит Инна впереди стоящим. — Это кто у нас там дерется?! — одергивает раздающего пинки мальчишку.

— Владик! — подсказывает кто-то.

— А Владик сейчас в группе останется! И никакого ему спектакля! — грозится Инна. — Вик, я в туалет быстро сбегаю. А то не высижу. Присмотри, пожалуйста, — шепнув мне, не в группу возвращается, а спускается этажом ниже в туалет для сотрудников.

И вдруг я понимаю: сейчас или никогда.

Нахожу в толпе гудящих спиногрызов из соседней группы белобрысого мальчика, выдергиваю его и застигнутого врасплох в свою группу завожу.

— Миша, подожди тут, я сейчас что-то тебе расскажу про твою маму, — заталкиваю его подальше, дверь прикрываю и собой подпираю, чтобы не вышел.

Кровь гудит в ушах. Стараюсь продышаться, чтобы не выглядеть подозрительно. Опасаюсь, что воспитка решит своих пересчитать, но мне опять везет. Она протискивается между детьми и ведет их вниз.

Инна как раз возвращается.

— Все на месте?

— Все… — уверенно киваю. — До свидания, Инна Леонидовна!

— Пока, Вика. Я завтра уже без группы! Слава Богу!

— Вам везет, — улыбаюсь натянуто.

— А ты еще тут останешься?

— Да.

— Уже бы на группу поставили тоже. Дергают тебя туда-сюда.

Поджав губы, я киваю, мол, да-да.

В действительности же мне без разницы, на какой группе работать.

Теперь, если все получится, я тут долго не задержусь.

В группе тишина. В углу на ковре с машинкой играет мальчик.

Я закрываюсь изнутри и бегу переодеваться.

Ужина у нас нет. В половине четвертого уплотненный полдник, и в пять я свободна.

Обычно стараюсь пораньше закончить. Уже приноровилась. Полы на сончасе мою. Быстро разделываюсь с посудой, уношу отходы и ноги в руки. Учитывая, что ишачу по пятидневке с семи утра за три копейки, таскаю ведра и полностью мою всю группу без нормальных моющих средств, задерживаться на рабочем месте считаю идиотизмом.

А сегодня я все раньше сделала. Как знала, как чувствовала!

Раздевалка соседей нараспашку, но сама группа закрыта.

Прокравшись в приемную, ищу шкафчик с нужной фамилией.

Андрианов Миша.

Грудь молнией простреливает. А что, если увидят? Если спросят, куда веду ребенка? Что сказать?

Запрещаю себе паниковать.

Раз все так удачно сложилось, значит нужно довериться судьбе.

Забираю из шкафчика верхнюю одежду и другие вещи. Благо, что уличная обувь у всех под шкафчиками стоит, и не нужно гадать на кофейной гуще, какую носит сын Андриановой.

Одеваю его прямо в группе.

— Давай, Миш, быстренько. Там мама, Саша. Все тебя ждут. И собака ваша. Любишь собак, да? — мелю что попало, лишь бы мальчик не заартачился. Мне еще по лестнице его как-то надо спустить, без фокусов довести, как минимум, до калитки и в машину усадить. — А я кошек люблю. Они умнее. У меня была кошка. Звали ее Дэйзи. — Подставляю ему ботинки. — Давай толкай ножку. Вот молодец.

Пока одеваю, обращаю внимание, что шмотки у него хорошие, дорогие, не с рынка. Обувь фабричная. Подстриженный, ухоженный.

Шапку натягиваю рывком, без нежностей, но мальчишка даже не реагирует.

На лицо, вроде, не дурак. Взгляд нормального. Но молчит, даже не пискнет.

Немой, что ли?

И это будто мне даже уверенности добавляет: сын Андриановой, как и его мамаша, занимает чужое место в жизни Саши. Мое место и место наших детей.

По лестнице спускаемся без происшествий. Но на улице из ближайшей калитки нам навстречу какая-то тетка чешет. Приостанавливаюсь. Делаю вид, что поправляю ребенку шарф и капюшон ему натягиваю, стараясь заслонить его и самой не светить лицом.

— Миша, мы сейчас с тобой в одно место поедем на машине. Мама тебя там ждет. Поедем к ней?

И мальчик кивает.

— Вот как хорошо!

До машины тоже благополучно добираемся. Усаживаю его на заднее “Матиза”, пристегиваю.

К бабкиному участку в СНТ на Химчистке подъезжаем уже в потемках.

Шлагбаум поднят. В будке, где летом дежурит охранник, пусто.

Электричество в садах еще в октябре отключили. Люди разве что в погреба, у кого есть, могут припереться. Но я никого не встречаю.

В домике темно, холодно и сыро.

Первым делом нахожу свечу и зажигаю.

Мальчишку на стул усаживаю. Тот уже шмыгает носом.

— Холодно тут, да. А я печку сейчас затоплю. У нас и дрова есть.

Печь я раньше никогда не топила. И в этом домике всего несколько дней ночевала, когда летом с матерью поругалась и на связь не выходила. Вот они тогда у меня попрыгали! Сразу как шелковые оба стали!

У родителей еще своя дача есть. А это так — название одно.

В который раз ворчу на покойную бабку. Лучше бы она мне квартиру свою завещала, а не эти развалины. Но, может, оно и к лучшему. Здесь мальчишку точно искать не станут.

Когда дрова схватываются огнем, я уже не переживаю, что кто-то заметит дым из трубы. Совсем стемнело.

Середина декабря. Небольшой мороз, но снега нет, оттого холод труднее переносится.

Ладно. Дрова есть. Этой ночью точно не замерзнем. А завтра… видно будет.

Шарю по шкафам. Пусто. Я сюда толком ничего не привозила.

Есть электрический чайник и пара бичпакетов. Но без света толку от этого добра?

— Ты есть, наверное, хочешь? — обращаюсь к притихшему мальчику. Он угрюмо смотрит вниз, будто понимает, что дела его плохи. — Молчишь, немтырь? Так ей и надо… Мамашке твоей… Будет знать, как забирать чужое. Воровка твоя мамка. Дрянь. Крыса…

Вскочив, Женькин выблядок с размаху лупит меня. Дотягивается кулаком прямо в подбородок!

— Ах-ты, гаденыш! — за капюшон его хватаю и трясу. — Я тебе сейчас знаешь, что?! Закрою и оставлю тут! В темноте! Понял?! — Оттащив его к дивану, бросаю кулем. — А я еще ее жалела! Нищебродку эту! От кого она тебя родила?! Не знаешь? Она-то сама хоть знает?! — Мне приходит в голову шальная мысль. — А, может, она тебя от деда своего… А что? Они в одной комнате столько лет вдвоем… Не удержался старый и согрешил… Вот уржаться! Знаешь, как это называется, дружок? Инцест, Миша. Кровосмешение. Приводит ко всяким уродствам и отклонениям. Кто знает… Кто знает… Молчишь… — Свет свечи едва достает до угла, в который забился мальчик. Но я вижу его взгляд — упрямый и злой. — Да что ты так смотришь, Маугли?! Или как тебя лучше называть? Михрютка? Мне нравится Михрютка.