— И что там? — напряженно поднимаю брови.

— Под вопросом то, что было — это расстройство аутистического спектра, — совсем упаднически выводит.

— Нет у него никакого расстройства, — отрезаю громче, чем следовало бы, и продолжаю уже мягче: — Он нормальный пацан, шустрый, может, упрямый слишком, да, пока молчит, но он же все понимает. Ты это знаешь. И я это знаю. Пусть они нахрен идут со своими диагнозами. А логопеда мы найдем.

Я снова заглядываю в книгу, бесцельно листаю, хмурюсь, а когда смотрю на Женю в следующий раз, то замечаю, что ее глаза стали влажными.

— Ох, Саша… — она садится на стул.

Молчит, головой качает с самым несчастным на свете видом.

— Да что такое?

Подтянув ногой табурет, опускаюсь напротив.

— Это все я виновата. Я беременная с такими мыслями ходила, Саш… Я же… Я же поздно узнала, уже в конце августа. До последнего не верила. Потом к маме обратилась. Она меня повела… Ну… к врачу и потом про аборт договорилась, я же еще несовершеннолетняя была. А я не пошла. Я просто осталась дома. Я слышала, что это очень больно. Мне было стыдно и страшно. И я не пошла. И потом… Я не хотела… — она начинает плакать, прижав ко рту стиснутую кисть — тихо, но сразу навзрыд. — Я его не хотела… И теперь вот… Это мне в наказание. Но ладно — мне. А ему-то за что? За что, Саш?

Подавшись вперед, обнимаю ее и даю возможность выплакаться. Затихает вскоре, и когда понимаю, что готова слушать, говорю:

— Я даже боюсь представить, с какими ты ходила мыслями. Тебя не за что наказывать, Женя. И ты сама себя не наказывай. Ты умница, Жень. Умница. Ты столько перенесла… Одна…

— Не одна. Дедушка был рядом, — всхлипывает. — Он все для нас сделал. Он и кроватку купили, и коляску… — чувствуется, что теперь уже по деду слезы льет. — И вот… Миша только подрос, а он… А он бы сейчас так радовался… Это я его довела.

— Жень, херню несешь, — строго осаждаю ее, в то же время поглаживая по спине. — Твой дед… Он и не мог по-другому. Такой мощага был. Так любил тебя. Всем бы такого деда.

— Да… А я его как… И все равно… Миша же не виноват! Я не должна была! Он… Он еще в утробе все чувствовал… А я… — задыхаясь, вершит над собой суд.

— Разве ты плохая мать, Жень? Разве ты его не любишь?

— Конечно… Я его очень люблю… Но я не знаю… Мне кажется, что я все вечно делаю не так.

— Ты делаешь всё. Просто — всё. А если кому-то что-то не нравится, пусть займется нахер своей жизнью и воспитанием своих детей! Перестань на себя наговаривать, — уже не прошу, а требую. — Чем это так… — потянув носом воздух, оглядываюсь на стоящую на плите сковороду.

— Ну вот! — Женя подскакивает. Сворачивает газ и поднимает крышку. — Я сожгла наш завтрак. И сковородку испортила, — снова чуть не плачет.

От изрядно подкопченного омлета идет дымок.

Я встаю, забираю у Жени крышку и закрываю все, как было.

— Купим другую сковородку. Сядь, — взяв ее за плечи, усаживаю за стол. — Я сам приготовлю. Завтрак Хрюшки ела когда-нибудь? — переключаю ее с тяжелых мыслей.

— Нет, — с красным носом и заплаканными глазами Женя усмехается. — А как это?

— А сейчас увидишь.

Из духовки достаю другую сковороду — древнюю, как сама жизнь, чугунную, которую хрен спалишь. В дело идет все: вчерашнее пюре, яйца, сосиски, лук и помидоры.

Пока все прожаривается под крышкой, беру с холодильника конверт и опускаю на стол перед Женей.

— Тут деньги. Для матери. Пока часть, — объясняю. — Убери куда-нибудь.

— Саш… Откуда? — нерешительно спрашивает.

— Заработал. Что-то не так?

— Нет… — зажав пальцами кончик носа, она трясет головой. — Хорошо. Спасибо.

— Там пока мало. И частями лучше не отдавай. Потом все сразу. Только возьми с нее расписку. И желательно это при нотариусе сделать, — учу Женю, как ей быть с матерью.

Может, и цинично, но а как с ней еще поступать, с этой конченной теткой, которой хватает совести что-то делить с родной дочерью и внуком?

Да, я психую на Женину, так называемую, мать, потому что никто не смеет так с ними обращаться. И этому больше не бывать.

— Спасибо, Саша… — повторяет Женя.

— Если бы ты захотела, то могла бы оставить себе квартиру. Не без геморроя, конечно, но законно. У тебя ребенок, и ухудшать его жилищные условия опека и нормальный судья бы не позволил. Но я знаю, что ты так не захочешь, — предупреждаю хорошо читаемое на ее лице возражение.

— Дело ведь не в желании, Саш. Я просто не могу. Может, это и не правильно, — она разводит руками, глядя на конверт. — Ну… Не могу я…

— А тащить ребенка в общагу можешь? — вылетает против воли — резко и грубо. — Всё. Извини, — тут же исправляюсь, столкнувшись с прямым и жестким взглядом Жени. — Она не объявлялась?

— Нет. Обиделась, наверное. Я же сказала, чтобы не приходила больше.

— Еще хватает наглости обижаться, — снова не выдерживаю.

— Не у всех такие матери, как у тебя, — без упрека тихо произносит.

— Я понимаю, — тоже смягчаюсь. Ведь Женя за мать от меня огребать точно не должна. — Проблема решаема. Если появится и опять поднимет вопрос, скажешь, что деньги будут, — повторяю то, на чем сошлись в прошлый раз.

Вижу, что Женьке все это не по душе — моя поездка, недомолвки, конверт.

Но как сказать, на что я подписался? Вроде, и криминала никакого нет за мной, а чувствую себя преступником. И как признаться в том, что мне это понравилось — дикий адреналин, крики толпы, ощущение полной, мать ее, свободы.

Впрочем, не сказать, чтобы мой первый бой на воле был очень зрелищным и долгим.

Клетка. Правил нет. Действуй, как хочешь.

На зоне я быстро отучился биться по правилам, когда мне один вертлявый дрищ с головы сразу в нос зарядил. Но на хитрую жопу найдется и хуй с винтом. Больше дрищ со мной махаться не выходил.

И теперь, вероятно, за один выход я набрал себе фанбазу, когда с ноги потушил противника, предварительно разогрев мужика его же неуклюжими промахами.

А по морде я реально во время спарринга с пацанами-боксерами получил. На дружественной ноте, так сказать, в целях тренировки и налаживания контактов с “коллегами”. Так что ни Жене, ни матери тут не соврал.

Не хочу им врать, самого коробит, но еще меньше хочу втягивать в эту тему своих близких. Потому что то, что я делаю в клетке, не заслуживает уважения. Это не спорт, а ребячество и глупость. Ни к чему им лишние волнения. Обе натерпелись.

Вопрос: как долго я смогу держать все в тайне?

— Всё. Не переживай… — тормошу Женю за плечо. — Я тебе уже говорил, это надо мне. Это мне надо.

— Спасибо… — послушно кивает.

И это уже ни в какие ворота.

— Заладила… — цокаю. — Давай без этого, а? Мы же вместе, Жень. Какие еще могут быть благодарности?

— Ну а как иначе? — она вжимает голову в плечи.

Наклоняюсь и быстро целую.

— Вот так и никак иначе.

Женя на стол накрывает, но я прошу ее не доставать лишние тарелки. Сковороду ставлю на подставку по центру стола. Псу корм в миску щедро наваливаю.

— Завтрак Хрюшки? Выглядит и правда, как помои, — оценив внешний вид блюда, смеется Женька.

Выглядит... да.

— Ну спасибо, — и самому смешно. — Слышь? Я тебе сейчас дам "помои"! — по заднице ее слегка шлепаю.

Наблюдаю, как она конверт в шкаф убирает, туда же, куда я вчера коробки от мобильников запихал. Я знаю, что там у нее лежит. Бегло прочитал, машинально. Но я ничего не говорю.

Во-первых, Женя приняла конверт, и эти бумажки все еще находятся в шкафу, а не там, куда она планировала их деть.

Во-вторых, она только проплакалась, и я не хочу снова портить ей настроение.

И, в-третьих, у меня от любимой тоже есть свои секреты.

Евгения

Лето догорает. И после бесконечных дождей и похолодания август радует последними теплыми деньками.

Мы возвращаемся домой с вечерней прогулки. Саша держит поводок, намотав его на кисть. Миша, ухватившись за ошейник собаки, шагает с ней рядом чуть впереди.