— Господи, мама, — я истерично смеюсь в голос. — Ты бы себя послушала только.

— А что я не так сказала?! — ее задевает мой смех. — Если своего ума нет, так хоть мать послушай!

— Ты издеваешься? Слушать тебя? Мать? Ты вспомнила, что ты моя мать? — я снова прыскаю, но так же быстро злое веселье покидает меня. — Скажи, зачем ты меня вообще на свет родила?

Апатично смотрю на нее, сидящую в каком-то метре, но такую далекую и чужую женщину.

— А ты своего… зачем? — что-то мелькает в ее взгляде. Стыд? — Я хотя бы от мужа… — и она его прикрывает. — А ты…

У мамы свои защитные механизмы. Лучший — нападение. И я поступаю аналогично.

— А ты?! — вскочив, ору на нее. — А ты?! От мужа! А толку?! — верещу во всю глотку.

Мама снова вся сжимается, опасаясь, что я ее поколочу.

Всерьез боится. Видимо, годы побоев возвели это ее скукоживание в ранг основного инстинкта.

Я отхожу от нее подальше и обхватываю себя руками.

— Ну почему ты такая? Ну почему? Что я тебе плохого сделала? От тебя же никакого житья, ни в детстве, ни сейчас!

— Мне теперь сдохнуть, что ли, чтобы тебе тут хорошо жилось со своим уголовником?! — с красным лицом отбивает.

— Да когда мне хорошо жилось?! — я трясу головой. — Что ты знаешь о том, как мне жилось?! Что ты вообще обо мне знаешь?!

Больше не могу сдерживаться. Мне так больно и плохо, что я начинаю рыдать — бурно, в голос, с надрывом.

— Жень… Женька… Ну… Куда мне? Ну мне-то теперь куда?! Где мне жить? — растерянно сокрушается мама с жалким, затравленным видом.

— Да живи!

Махнув на нее рукой, я выбегаю из комнаты, а спустя еще пару минут возвращаются мои родные любимые…

Евгения

Я уже по дебильной традиции встречаю Сашу заплаканная.

И он встревоженно бросает через порог:

— Что такое?

Взглядом на пожитки указываю:

— Мама пришла.

Прошептав, забираю собаку и даю остальным больше пространства.

Саша заводит Мишку и, пока снимает с него куртку и обувь, чернее тучи становится.

— Место, — Биму строго командует, когда тот, поскуливая и нетерпеливо переступая лапами, слишком активно себя вести начинает.

Пес поджимает хвост, усевшись на свой коврик. И я бы сейчас тоже с удовольствием куда-нибудь заныкалась.

Не знаю, чего ожидать от мамы, от Саши. У меня просто больше нет сил для еще одной перепалки. Я не хочу ругани. И не хочу, чтобы Саша во всем этом участвовал, чтобы Мишка видел и слышал, как я кричу на мать.

С замирающим сердцем наблюдаю, как Саша заходит в комнату.

— Приветствую, — он кивает маме, поглаживая себя по затылку. — Представляться нет необходимости?

— Да, вроде, знакомы, зятек, — мама неловко ерзает на диване, посылая мне беспомощный взгляд. Наверное, “уркагана” моего опасается. — Нет у вас чего? Помянуть бы надо человека… — решает попытать удачу.

— Какого человека? — Саша на меня оглядывается.

— Пашу моего… — мама спешит вставить.

— А… — глухо толкает Саша. — Не употребляем.

— Прямо трезвенник? — ерничает мама.

— Ага. Спортсмен-рецидивист, — усмехнувшись, он обращается с просьбой к сыну: — Миш, покажешь бабушке новые игрушки? Она же давно не была.

— Миша, иди поцелую! — распахнув объятия, зовет внука.

Не сказать, чтобы она очень рада.

Хотя, может, и рада, по-своему, а я просто уже придираюсь. Но мне ее “по-своему” вот где сидит. И сына из одолжения мне сюсюкать не надо.

Я уже порываюсь задержать Мишку, но Саша крепко берет меня за руку и выводит из комнаты, ведет на кухню, где, прикрыв дверь, подпирает ее собой.

— Чё она пришла?

— Жить негде. Ее сожитель умер. А у того дочь, и она маму попросила из квартиры, — кратко объясняю ситуацию.

— Херово… — Саша поджимает губы. — А ты почему плакала?

— Да так просто… — уклоняюсь от вопроса под его дотошным взглядом. — Я не могу ее выгнать, Саш. Ей некуда идти.

— Да это понятно… — он задумчиво отводит глаза и тут же говорит: — Собирайся.

— Куда?

— Ко мне. Или что, предлагаешь разбежаться по углам?

Мне даже думать об этом горько.

— Нет, — мотаю головой.

— Разумеется — нет, — он приближается и обнимает меня. — Я вас с ней сам не оставлю. — Я толкаюсь носом в Сашину шею. Мне это необходимо: почувствовать, что я не одна, позволить себе быть слабой. У меня по щекам текут слезы, и Саша меня успокаивает, растирая мою спину, как делал уже не раз. — Жень… Не переживай…

— Мне прямо иногда кажется, что меня кто-то проклял, — слизываю с губ соленые капли. — Хоть правда иди почку продавай.

— Жень, это не такая уж и большая проблема. Найдем ей жилье. Всяко лучше, чем бабки ей давать, которые она потом спустит. Куда она вас там хотела? В общагу? Найдем ей, блядь, общагу! — яростно шепчет. — В барак поселим… Да не плачь ты из-за неё, — отстранившись, вытирает мои слезы большим пальцем. — Если хочешь, ко мне насовсем переедем. Вообще не вопрос.

Я думаю, Саша бы даже был рад, если бы мы жили у него. Но я так привыкла к своей квартире… Это наш дом, и я правда тут хозяйка. А там — хозяйка Сашина мама.

Да, в общем-то, дело в другом… В несправедливости. Я теперь тоже ненавижу несправедливость.

— Нет, — решительно трясу головой. — Никуда никто не переезжает. Ты же так тогда говорил? — судорожно выдыхаю. — С чего я должна переживать и под нее подстраиваться? Она хоть раз за меня переживала? Снимем ей комнату.

— Согласен, — Саша усмехается. — Бомжиху делать из нее не будем. Сама справится.

Я вижу, как он нагрет на маму, и опасаюсь, что они могут закуситься.

— Не связывайся с ней только… Пожалуйста, — прошу его.

— Пф… — Саша мрачно фыркает, давая понять, что делать ему больше нечего, как что-то выяснять с моей матерью. — Всё. Решили. Пока будем снимать, накопим — купим, оформим на неё, чтобы не выебывалась, что без жилья оставили, — добивает вполне жизнеспособный план. — Женьк, не грузись, — потирает мое плечо. — Мы справимся.

Да, я верю, что справимся. Заработаем, решим вопрос. Но пока нам уж точно не до ребенка. И какой мне универ? Размечталась. Концы с концами бы свести.

— Саш, я возьму кредит, — озвучиваю вариант, который рассматривала параллельно с обменом. — Ну сколько дадут. Чтобы быстрее это всё…

И… чтобы ему не пришлось рисковать ради того, чтобы моей матери было куда приткнуться.

— Посмотрим, — обтекаемо проговаривает и подгоняет меня. — Давай. На пару дней вещей возьми. Дольше она тут не задержится.

— Перед твоей мамой неудобно… Слышала, наверное, как я орала. Ты бы меня только видел… — я качаю головой и вздыхаю. — Такой день сегодня… Заявление подали. Надо было ей прийти и все испортить.

— Да что она испортила? — возражает Саша. — Ну перекантуется тут пару дней, и до свидания. Ты знаешь, мне твоя хата даром не нужна, но и она ее не получит.

— Да… Не получит, — твердо отбиваю. — Я ей скажу сейчас.

— Давай. — Саша на шкаф кивает: — Деньги забери. — Меня даже в жар кидает. Вообще про них забыла. Я достаю конверт. Саша перехватывает меня за локоть и осторожно добавляет: — И это… Жень… Ты только не обижайся, но возьми документы на квартиру. Пусть у моей дома лежат. Твоей я не доверяю.

И не думаю обижаться. Потому что я теперь тоже ей не доверяю — совсем.

Она меня по мелочи без всяких угрызений совести облапошивала сколько времени. И я не хочу проверять, на что еще способна моя мать.

Сначала Саша уводит собаку и, полагаю, предупреждает свою маму, что мы погостим у нее.

Я забираю деньги, телефон, убираю все в свою сумку. Затем достаю Сашину спортивную. Туда укладываю немного одежды, наши зубные щетки, его бритву и прочие необходимые мелочи.

Мама, делая вид, что играет с внуком, внимательно наблюдает за моими сборами. И когда я вытаскиваю из шкафа с откидной дверцей старый кожаный портфель, где испокон веков в нашей квартире хранятся все документы, мы с мамой сталкиваемся взглядами.