— Как к родному человеку… — не теряется Саша. — В смысле, Жень? А как еще?

Очень волнительно это слышать, но так трудно поверить. Невозможно даже представить. А воплотить в жизнь безумно страшно.

— Саш, это всё… — я опираюсь локтями на стол и хватаюсь за голову.

Сердце стучит в отчаянном ритме. В мыслях полная сумятица. Щеки горят. Я давно не чувствовала себя такой растерянной.

— Не отвечай сейчас ничего, хорошо? — осторожно просит Саша. — Ты мать, и решение только ты можешь принять. Просто пока Миша не вырос и некоторых вещей не понимает, мы хотя бы для него можем что-то исправить и сделать его жизнь… полноценнее, что ли. И, надеюсь, счастливее. Я сам вырос без отца. В глаза его ни разу не видел. Поэтому знаю, каково это — быть сыном космонавта, геолога или погибшего летчика. Это отстой — не знать, чей ты ребенок, и почему так вышло, что не нужен своему отцу.

Саша приводит еще один весомый аргумент в пользу того, что мне следует принять его предложение.

И… Господи… Сколько раз я сама об этом думала! Думала, что мне ответить сыну, когда тот вырастет и спросит, кто его папа и где он.

Саша поднимается, тянется рукой в задний карман, и я из-под ладони наблюдаю, как на столе возникает сложенная пополам стопка купюр.

— Вот, — Саша двигает ее ближе ко мне. — Купи что-то… Я не знаю, что ему надо. Детям ведь всегда что-то надо. Но помощь я предлагаю не только финансовую. Я готов разделить и обязанности, — вворачивает следом. Вскидываю на него взгляд. — И что бы ты не решила, я буду помогать. Хоть так, — он мрачно на деньги смотрит, будто ставя перед фактом. — Этомненужно, понимаешь? Очень нужно, Женя.

— Саша… — у меня снова глаза на мокром месте.

Мою душу переполняет чувствами. А ведь я и близко не могу представить, что творится в Сашиной. Что им движет — понимаю, но каково ему…

— Не плачь, Жень, — Саша растягивает губы в ободряющей улыбке. — А то сейчас Мишка увидит, и мне будет пипец. — У меня моментально теплеет внутри, и я тоже улыбаюсь. Зажимаю пальцами кончик носа и шмыгаю. Саша приближается и возвышается надо мной. — Обещай подумать, ладно?

— Да… Я подумаю, — замерев, ощущаю на плече через ткань тепло и вес его ладони.

Химик

Бог не взвалит человеку на плечи бремя, которое этот человек не в силах снести.

Мухаммед Али

По щеке соперника стекает кровь из пореза над левым глазом. Парень покачивается и пятится к ограждению ринга. Я наступаю, мобилизуя все силы и готовясь нанести противнику максимальный урон.

— Саша… — тихий женский голос вдруг зовет меня.

Отвлекаюсь на его источник. Пот застилает глаза, но я вижу бледное красивое лицо Марины в промежутке между канатами. Трибуны, застывшие в ожидании моего удара, недовольно гудят. Последнее, что я вижу, как мой оппонент раскрывается и выбрасывает мне в лицо свою огромную руку. И я больше ничего не чувствую и не слышу.

— Саша?

А в следующий миг уже подрываюсь на койке в своей комнате.

Дверь приоткрыта. В пороге стоит мама. В другой комнате горит свет, и я вижу только мамин темный силуэт.

Дома. Я дома. Я не проиграл бой.

Сердце отрабатывает по ребрам короткими и точечными. Провожу ладонью по лицу и отзываюсь:

— Не пришел?

— Нет, — обеспокоенно вздыхает мама. — Может, позвонить кому?

— Сейчас встаю.

Мама выходит. Я продираю глаза и подхватываю со стола свои “Касио”. Вспыхивает подсветка.

03:37

Ну и где тебя, блядь, опять носит?

Дергаю цепочку настенной лампы и сонно щурюсь. Диван брата пустует в тени. За окном еще темно. Скоро утро, а Стас так и не явился.

— Ты куда, Саш? — кутаясь в халат поверх длинной ночной рубашки, мама встречает меня уже одетого.

— Выйду на квартале посмотрю, — сообщаю ей, направляясь в прихожую. — Если нет его, я вернусь. Подумаю, кому можно позвонить.

В прошлый раз я вообще нашел брата прямо в нашем подъезде. Он как ни в чем не бывало просидел бухой полночи на третьем этаже, пока мать себе места не находила.

— Теперь за тебя переживать буду, Саша, — тревожится мама, наблюдая, как я обуваюсь.

— Все нормально, мам. За меня точно не надо волноваться, — успокаиваю ее. Подхватываю с крючка свои ключи. — Иди ложись. Я его найду.

Я его из-под земли достану.

Мой младший брат и я — километры непонимания.

Так было не всегда. Но чем дальше, тем больше убеждаюсь, что как раньше уже не будет. И я даже не могу вспомнить момент, когда это случилось. Когда мама перестала спать по ночам. Когда мы с братом отдалились друг от друга. Когда я перестал его понимать. Когда он перестал нас слышать. Когда он стал вести себя, как конченный ублюдок. Когда я все чаще жалею о том, что у меня вообще есть младший брат. Когда я упустил момент… Я не знаю.

Но я стараюсь относиться к его ебаному пубертату зрело и терпеливо. Получается, примерно, на три из пяти. Пока я не обнаруживаю Стаса обдолбанным на детской площадке. Тогда с моей толерантностью становится совсем хуево.

— Домой пошли, — пинаю носком кроссовка горку, на которую брат взобрался.

— О, Саня, — быдловато выводит он с высоты. — А я тут мультики смотрю.

Стас разражается маниакальным смехом гиены. И я делаю вывод:

— Что курил?

— План.

— Где взял?

— Где взял, там нет, — огрызается, тарабаня пятками по железу. — Ебануться… плющит с него. А ты знаешь, что такое, когда плющит? Нет? Ну да. Ты же за ЗОЖ. А правда или нет, что у спортсменов всегда полшестого? Марина не жалуется?

— Слезай, — требую, игнорируя его очередной высер, призванный вывести меня из себя.

— Жалуется, да? — Стас смеется и продолжает дальше глумиться. — Скажи ей, я это… Помогу… По-братски, — и сипло горланит: — Марина, Марина, ну чем я не хорош… Полсвета даже … [1]

— Домой поехали, Алибасов, — я делаю рывок, хватаю Стаса за щиколотку и со всей силой дергаю вниз.

Брат съезжает с горки, прокатившись по ней спиной и затылком.

— Эй, можно полегче… — стонет, оказавшись задом на земле. — Я тебе не твой мешок с песком.

— Нет, ты не с песком, — беру его за шиворот и ставлю на ноги.

— Ха-а. Подъеб засчитан, — угорает Стас.

Я разворачиваю его в сторону дома и тычком под лопатку задаю направление.

— Шагай.

Он подчиняется, но идет не торопясь, плетется с остановками и небольшими зигзагами.

— Есть, что дома пожрать? — уже на лестнице осведомляется. — На хавчик пробило.

— Обойдешься, — раздраженно отбиваю.

— Еды жалко, — вздыхает угрюмо. — А еще брат называется.

— Ты понимаешь, что мать из-за тебя до сих пор не спит? Что ей завтра на сутки?! — психанув, за шкирку его хватаю и прижимаю к стене.

Стас медленно кивает.

— Я… да. Говном родился, говном и подохну.

— На тот свет собрался?

— Умирают гады и хорошие люди… — он снова начинает выть. — Умирают больные и доктора… Умирают кошки, умирают мышки… Умирают черви в куче дерьма-а-а… [2]

— Давай двигай, — встряхиваю его, прилипшего к стене.

— Кто тут? — куражится Стас, озираясь по сторонам с видом, будто бы не видит меня. — Барабашка? Где ты, барабашка?

— Два раз не повторяю, — вылетает у меня на автопилоте.

— Не повторяю, — привычно передразнивает Стас.

Хватаю его за воротник и тащу следом за собой, согнув в три погибели.

Мама встречает нас на пороге и начинает причитать. Я заверяю ее, что с младшим все в норме, что он просто выпил лишнего, но уже почти протрезвел, и загоняю Стаса в спальню. Тот порывается выйти, ссылаясь на дикий голод, но я велю заткнуться и спать.

Понимаю, что с ним сегодня бесполезно разговаривать. И десяти минут не проходит, как он вырубается.

А утром в воскресенье младшего ждет холодный душ прямо в постели.

— Подъем, — поливаю его морду из пластиковой бутылки.

— Мм-м… Хорош, — он пытается укрыться под одеялом, натянув его на голову.