— Прости, Саша… Ты пострадал из-за меня, — как и мои.

— Нет, это ты пострадала из-за того, что я дохера либеральничал с моим младшим братом, — парирует он непримиримо. — Что игнорировал его, и что в итоге пропустил момент, когда тот в законченного отморозка превратился.

— Ты не виноват в том, каким он стал, — возражаю в свою очередь. — Ты, наоборот, был для него примером. А он… — задыхаюсь на эмоциях. — Он сам выбрал, кем ему становиться.

— И ты не виновата в том, что не рассмотрела в нем угрозу, — докручивает Саша. — Доверчивость — не преступление.

— Но он же воспринял это как… знак того, что я… не против, — с трудом выговариваю.

— Нет, Жень. Нет, — Саша считает иначе. — Нет. Стас не был дураком. И он неплохо знал тебя. Чувствовал, что ему ничего не светит. Может, и жалость твою просек… Правда… не хочу мотать тот пиздец, который у него был в голове, — проговаривает с глубоким неприятием. — Но, знаешь, он все сделал для того, чтобы это прекратилось. Чтобы я его нокаутировал. И даже больше. Он меня спровоцировал, ударил по больному, нарочно, потому что он осознавал свою вину. Я, надеюсь, что это так. Он говорил одно, но… — Неожиданно мы с Сашей меняемся ролями. Я чувствую, что есть что-то, что мучает и его. Но не лезу с вопросами, лишь стою и жду, захочет ли Саша со мной поделиться. — Скажу как есть… — слышу, как у него перехватывает дыхание. — Я поднял руку на брата не только из-за тебя, Жень, не из-за того, что он с тобой сотворил… Вернее, да, меня, конечно, от этого вынесло, но у нас с братом не первый день были свои терки. Так что причина не только в тебе. Я не мог ему простить того, что он озвучил мои мысли на тот момент. Я не мог простить ему смелости, которой он обладал и которой он так безнаказанно и тупо распоряжался. И, разумеется, того, что он с тобой сделал… Так что… Я отсидел по справедливости, — заканчивает с угрюмой покорностью и повторяет увереннее прежнего: — Ты ни в чем не виновата.

Сердце мучительно сжимается. Я зажмуриваюсь и пускаю по щекам несколько слезинок. Мне больно его слышать.

— Но ты продолжаешь винить себя.

— Конечно… Он был моим братом. Из-за меня моя мать похоронила своего ребенка. Это со мной навсегда.

И со мной. С нами.

Я прикрываю веки, а Саша снова меня обнимает и целует в волосы чуть выше виска.

— В тюрьме было… очень тяжело? — переключаюсь, чтобы снова не разрыдаться.

— Ну… Это же тюрьма. Но и там люди живут. Да и знаешь, я не представляю, как бы я жил, если бы мне не дали срок… Где бы был, что бы делал. Я порывался тебе написать несколько раз, — признается Саша, и у меня сбивается дыхание. — Но так и не собрался с мыслями. Каждый раз думал, нахрена тебе это надо, зачем напоминать.

— Ну вот… — тяну, не скрывая разочарования. — Я была бы рада получить от тебя письмо. Я волновалась за тебя, а у твоей мамы духу спросить не хватало. Я часто тебя вспоминала… — стыдливо умолкаю.

— Как часто? — усмехнувшись, Саша легонько толкается в меня плечом.

Поворачиваюсь и обнаруживаю необычный блеск в его глазах — живой и хулиганский. И на этот раз мое сердце сжимается не от боли, а трепетно и проникновенно — от совсем других чувств, которые я больше не хочу скрывать. Они дают небывалую силу и окрыляют.

— Часто… Всегда, Саш, — признаюсь, набравшись храбрости и каким-то чудом выдержав его настойчивый взгляд.

— Даже… так? — Саша выглядит немного растерянным. Я же дико смущаюсь от собственной смелости. — Это… очень приятно слышать, Женя, — он снова притягивает меня к себе под бок.

Выдыхаю взволнованно. Столько всего внутри плещется, что осознать сразу трудно.

Я так влюблена в него!

Просто удивительно.

Бывают ночи, которые прошли и прошли. Ты проспал несколько часов подряд и ничего не случилось.

Бывают ночи, когда ты не спишь и с тобой случаются вещи, которые потом навсегда застревают в памяти.

А бывают ночи, как сегодня. Особенные. Такая стоит целого года. А, может, и всех последних четырех. Я бы и следующие четыре на одну такую, с Сашей, отдала.

Евгения

Просыпаюсь от того, что кто-то легонько тормошит меня за плечо.

— Жень, проснись, — тихо просит Саша. Резко глаза распахиваю и перекатываюсь на другой бок. — Закройся, я пошел.

Я поднимаюсь, бросаю взгляд на сына, сонно бреду за Сашей и, притолкнувшись плечом к стене, наблюдаю, как он обувается.

— Извини, что разбудил. Я рано встаю, — говорит, выпрямившись в полный рост. Я вяло качаю головой, с трудом держа глаза открытыми, мол, ничего, все в порядке. И он спрашивает: — Днем что делаете?

В ответ плечами пожимаю. Сегодня у меня выходной. Планов я не строила, но прямо сейчас собираюсь вернуться обратно в постель и поспать хотя бы до восьми.

Мишка даже в выходные рано просыпается.

— Погуляем? — предлагает Саша. И я киваю, общаясь с ним прямо как мой Миша. — Во сколько выйдете? В часов одиннадцать нормально? — Снова киваю, и Саша улыбается. — Тогда скоро увидимся, — он тянется ко мне с явным намерением, и я уворачиваюсь от его губ, потому что целоваться с нечищенными зубами — ну такое. — Ты очень милая, когда сонная, — жаркий шепот овевает мою ушную раковину, и кожу за ухом согревает нежный поцелуй.

Саша ночевал у меня. Мы спали в одной постели. Просто спали.

Вчера он не напрашивался, я тоже не просила его остаться, все как-то само собой получилось.

Мы еще долго стояли на балконе, целовались, обнимались и тихо переговаривались. Потом в комнату вернулись, где занимались тем же за минусом разговоров, пока оба не стали клевать носом.

Мне, почему-то, казалось, что для того, чтобы оставить у себя мужчину на ночь, должно пройти намного больше времени, и все должно идти постепенно: свидания, поцелуи, секс и все такое. А теперь понимаю, что мыслила стереотипно. Если с человеком комфортно и спокойно, если он заботливый, если он надежный, если он тот самый, нет смысла следовать каким-то там дурацким правилам.

Еще вчера мы не были с Сашей даже друзьями, но, то, что между нами крепнет уже не первый день, я чувствую, находится вне всяких статусов и определений.

Это и душевная близость, и безграничное доверие, и трепетное уважение, и необыкновенная чуткость — очень-очень сильная эмоциональная связь.

Я не жду, что Саша немедленно в меня влюбится, но его жадный мужской интерес, сексуальное влечение, глубокую симпатию ощущаю в полной мере. Он уже делает меня счастливой.

Кому какое дело, что между нами, если нам хорошо?

Вот только вся моя бравада рассыпается в пух и прах, когда мы втроем выходим на прогулку и встречаем возле дома Сашину маму.

— Здравствуй-те, — смущенно выталкиваю, приветствуя соседку.

Я не знаю, была ли вчера ее смена, и в курсе ли Татьяна, что Саша не ночевал дома и что он был у меня.

Химичев, как всегда, катастрофично-красивый и уверенный, ободряюще пожимает мои пальцы.

Он еще в подъезде взял меня за руку, и теперь Татьяна имеет возможность убедиться в том, что между мной и ее сыном установились более, чем просто добрососедские отношения.

Уверена, взрослая женщина все подмечает, однако не комментирует, а лишь здоровается в своей радушной манере:

— Здравствуйте-здравствуйте, — кивнув мне, на Мишу смотрит с теплой улыбкой. — Гулять собрались?

— Ну… да, — отвечаю сконфуженно.

Мишка занят, он лайку дергает за ошейник. Саша молчит, как назло. Приходится поддерживать вежливую беседу.

— Хорошее дело. Нагуляетесь, чай пить приходите. Я тесто на беляши поставила, — по-простому приглашает Татьяна.

Я растерянно смотрю на Сашу, замешкавшись.

— Давай я подниму, мам, — предлагает он матери, кивая на стоящую на скамейке хозяйственную сумку.

— Да я сама, сынок. Поднимусь, тут нетяжелое. Гуляйте, — она отмахивается и к Мише наклоняется: — Ну что, Мишутка, придешь ко мне чай пить, а?

— Мы придем, мам, — Саша отвечает за нас всех.