На улице тихо. Над кронами высоких кленов ярко светит луна.

Я думала, что Саше нужно снова покурить, но он даже сигареты свои не взял.

Мы встаем рядом.

Я опираюсь локтями на деревянные перила и переминаюсь с ноги на ногу.

— Он напаивал тебя? — Саша сам побуждает меня продолжить разговор.

— Нет. Ты знаешь, я не употребляла ни до того вечера, ни после… А тогда… Я себе такой взрослой казалась, смелой… В ту ночь. В общем, не знаю, как объяснить, но я не чувствовала себя собой. И мне это нравилось. Не быть собой. Не быть белой вороной. Ну и все вокруг выпивали при родителях, при учителях, — пытаюсь восстановить в памяти свои ощущения от того вечера и вдруг перескакиваю на целых три года вперед. — Дед как-то на Новый год купил бутылку шампанского, — вспоминаю наш с ним последний Новый год. — Я как раз Мишу кормить закончила. Деду нельзя было — сердце. Он мне налил, и меня даже от запаха заколотило, — сообщаю совсем некстати.

— Триггер, — отзывается Саша.

— Что?

— Что-то из прошлого, импульс, спусковой крючок, что-то, что вызывает очень сильные эмоции, — поясняет он. — Я читал про это. В школе столько не читал, сколько в колонии, — добавляет с горькой усмешкой.

— Наверное, это оно… — соглашаюсь и тоже мрачно шучу: — Так что алкоголизм мне не грозит. Я надеюсь. — Мы оба молчим. Я витаю в своих мыслях. Саша больше ни о чем не спрашивает и не торопит меня. И я набираюсь сил, чтобы вернуться к тому, что начала, потому что не люблю бросать начатое. Луна завораживает. Не могу отвести от нее взгляда. Холодный свет небесного тела словно вытягивает из меня то, что я, как считала, навсегда глубоко в себе закопала. — Он тоже был не таким, — проговариваю, с трудом выбираясь из гипнотического оцепенения. Моргаю и смотрю вниз. — Нас обоих будто подменили в тот вечер. Вроде, ничего такого между нами не происходило, но как будто — новые люди. Его позвали к нам за стол. Я сначала как на иголках сидела, а потом… — пожимаю плечами. — Мы начали разговаривать. Общаться... будто с чистого листа. Он что-то спрашивал, я отвечала.

— О чем вы говорили? — тихо спрашивает Саша — с тоской, без любопытства.

— Да о самых обычных вещах… Где буду учиться, на кого. Он сказал, что в армию пойдет, — последнее я отчетливо помню.

Как и свое удивление тогда. Ерохин — военнослужащий? С его-то отросшей на глаза челкой и низко висящих на бедрах джинсах? С его-то отношением к дисциплине? Ну-ну.

— Да, он собирался, — подтверждает Саша и неожиданно меняет тон. — Жень, я не жду от тебя никаких объяснений. Я их и тогда не ждал. Мне они не нужны. Потому что не может быть ничего такого, что бы оправдало его поступок.

— Я не стану его оправдывать, — возражаю твердо. — Что я больная, что ли? Я просто хочу сказать, что, если бы я вела себя по-другому той ночью, у него бы не было шанса… Вообще.

И я снова злюсь на себя.

— Ладно, — снисходительно бросает Саша. — И что ты делала? Вешалась ему на шею? Дала возможность руки распускать? Улыбалась, когда он всякие пошлости тебе говорил? — провоцирует меня на реакцию.

— Нет! — с жаром и возмущением отбиваю.

— Ты позволяла ему что-то большее, чем тому же Максу? — уточняет.

— Нет. Но…

— Тогда… что? Ты с ним просто нормально общалась и, типа, дала повод? Это же бред, Жень, — тряхнув головой, недовольно отбивает.

Я с досадой выдыхаю.

— Но я с ним целовалась. Вернее, он — меня… Мы пошли гулять по школе — полкласса точно. Было так странно ходить по темным коридорам, заглядывать в пустые кабинеты. И в общем… Мы все забились в кабинет математики и пили там шампанское. Представляешь?

— Мы тоже типа того развлекались на выпускном, — без особой ностальгии, равнодушно отзывается Саша.

— Вот… — я было сбиваюсь с мысли, но все же благополучно к ней возвращаюсь: — Потом все вышли, а он остался, чтобы что-то написать мелом на доске. Я задержалась и спросила, что он там пишет в темноте. Он позвал меня. Я подошла, включила софит и прочитала. Там было написано: “Спасибо, Тамара Васильевна, что так и не сделали из меня человека”. Я взяла тряпку и вытерла. И сказала, чтобы он не думал так о себе. Что у всех бывают сложности. Я взяла его за руку. И… он это сделал, — поцелуй имею в виду.

— И… что? — осторожно выводит Саша.

— Как что? Мне надо было осадить его и сказать, чтобы больше не лез, а я промолчала.

Саша тихо фыркает. Кажется, что мои откровения мало его впечатляют.

— Стас нравился девушкам. Нам постоянно звонили его какие-то знакомые, — говорит он. — Ничего удивительного, что ты так отреагировала.

Я упрямо мотаю головой.

— Нет. Мне стало его жалко. Что-то в нем такое было — безысходность какая-то. Ему было одиноко. Я его пожалела. Я хотела поддержать его. И всё. Вот, — акцентирую, — почему я так отреагировала, — хочу, чтобы Саша правильно понял меня. — Не было никакой особой симпатии. Просто… Я знала, что такое быть отщепенцем. Тем вечером он оказался в этой роли. Не изгоем, но и не одним из нас. Он был будто сам по себе. И я подумала, да и фиг с ним. Поцеловал и поцеловал. Убить его, что ли, за это? — прикусываю язык на последнем и с опаской смотрю на Сашу. — Извини…

— Да перестань, Жень, — устало просит.

И до меня только сейчас доход:

— Тебе, наверное, очень неприятно и тяжело все это слушать… Прости меня, пожалуйста, — корю себя за то, что подвергаю Сашу очередному испытанию. — Ты не обязан быть моей жилеткой постоянно… — растерянно умолкаю.

Мне так совестно. Нашла перед кем исповедоваться, эгоистка.

— Нет, Жень, — Саша притягивает меня к себе, обняв за плечи, и ободряюще поглаживает мою руку. — Ничего такого. Не тяжелее, чем обычно… Говори. Ты можешь все мне сказать. Всё. Для меня это не проблема.

— Правда? — с сомнением смотрю на него.

— Абсолютно.

Я зажмуриваюсь, вспоминаю, на чем остановилась. В висках пульсирует. И перед глазами встает то раннее утро.

— Мы собирались рассвет встречать идти… Ну… Всем классом. Но ночью дождь лил, и стало понятно, что наши планы накрылись. Кто-то из “бэшек” подрался, взрослые устали, стали сворачивать столы, и около трех все стали расходиться. Еще ворчали недовольно, что так рано. А… Еще же светомузыка накрылась. Что-то с электрикой было, и музыка постоянно вырубалась, — вспоминаю главную причину того, что наш выпускной закончился раньше обычного. — Вика с родителями проводили меня до подъезда. И там он стоял с Максимом. Они курили. Он позвал меня в гости, типа, в шутку. Продолжить банкет. Я отказалась. У него была бутылка шампанского, и он ее открыл… И предложил выпить с ними. И я опять пила. Я не знаю, зачем. Наверное, я не хотела, чтобы эта ночь заканчивалась. Ночь, когда я могу не быть собой… А потом он сказал Максиму, чтобы тот шел домой. Мы зашли в подъезд. И я была такая пьяная, что… В общем, я села на ступени где-то на полпути и решила немного прийти в себя. Не хотела, чтобы дед видел меня в таком… И…

— Он пригласил тебя, — продолжает Саша.

— Да. Просто позвал. Сказал, что у вас никого, и я могу посидеть пару часов и протрезветь, — последнее, что я помню относительно четко. — А что было дальше… Я практически не помню… Я даже не помню, как оказалась в комнате… Сопротивлялась ли я. По-моему… нет… Я не помню, было ли мне больно, — безразличным тоном заканчиваю.

— Тебе было больно, поверь, — жестит голосом Саша.

— Ну вот и всё-ё… — выдыхаю прерывисто.

Меня немного знобит, потряхивает от ночной прохлады и на нервах. И снова мне становится убийственно совестно. Саша не просил, а я взяла и взвалила на него груз своих воспоминаний. Как будто бы ему собственных мало.

Саша долго молчит. И я уже даже начинаю переживать, когда он вдруг спрашивает:

— И чего ты ждешь от меня? Что я найду в твоих действиях состав преступления или что?

— Я не знаю, — голову опускаю.

— Если я снова скажу, что ты ни в чем не виновата, ты опять это мимо ушей пропустишь? — Сашины слова пронизаны болью и сожалением.