Мы стоим возле одного из круглых высоких столов.

— Вкуснее ничего не ела, — прикрыв глаза, отвечаю. — Попробуй.

— Да я дома.

— Кусай! — настаиваю, толкая ему в рот свой чебурек.

Саша откусывает, прожевывает и говорит:

— Твои были вкуснее.

— Не сочиняй, Саш! — не ведусь на его россказни. — Я их сожгла!

— Я и говорю, — он улыбается, — хрустящие такие.

Я снова смотрю на кольцо, которое так непривычно ощущать на пальце, и вдруг словно прихожу в себя.

Еще вчера мы с Сашей всего лишь собирались на свадьбу к общему знакомому, как пара, а сегодня все так резко поменялось.

— Саш… А мы не… поторопились? — озвучиваю свои сумбурные мысли.

— Я — нет, — Саша тянется за салфеткой и вытирает рот одним твердым движением. — Свое предложение я озвучил, — глядя на стол, заметно хмурится. — Тебя не тороплю.

В горло больше ничего не лезет. Ругаю себя последними словами.

Глупая, глупая Женя… А если откровенно, то полная дура.

Ну кто меня тянул за язык? Испортила ему настроение. И себе.

Если совсем все не испортила.

Но кто бы мне сказал, что мало просто найти свое счастье? Нужно еще и уметь его принимать.

Александр

Я сразу понимаю, что мои дела — дрянь, едва толкаюсь с сумкой и цветами для Женьки за порог ее квартиры.

— Привет, — сухо приветствует она.

— Привет, — ставлю сумку на пол и тянусь, чтобы поцеловать. Сложив на груди руки, Женя отворачивает лицо, и я прохожусь губами ей по уху. — Держи, — не подавая вида, что удивлен столь теплым приемом, протягиваю розы — ярко-розовые, как она любит.

Женя нехотя забирает цветы и вместо того, чтобы привычно толкнуться в бутоны носом и поблагодарить, недовольно бормочет:

— Не стоило так тратиться.

— Что случилось? — за локоть ее поворачиваю, вынуждая посмотреть на меня.

— Тебе нельзя покидать город! — выстреливает она хлестко. — Вот, что случилось!

— Мм-м…

Я тру пальцем складку между бровей. Стягиваю куртку и разуваюсь. Пёс путается под ногами. Когда тянусь к вешалке, в боку ощутимо простреливает.

Моим противником в этот раз оказался молодой дагестанец. И меня так еще никто и никогда не избивал. Он начал с ударов в лицо. Я блокировал его мощные, четкие, хорошо поставленные, быстрые выпады в начале поединка и почти сразу выбился из сил. Нельзя мне было по морде получать. Парень тоже быстро вымотался. И каким-то преимуществом уже ни один из нас не мог похвастаться. Мы тупо колотили друг дружку, как мешки с песком, пока я не выиграл удушением, что считаю своей большой удачей.

Всю дорогу думал, как объяснить Женьке отбитую бочину, но теперь, полагаю, нет надобности что-то выдумывать.

— Ты мне ничего не хочешь рассказать?

Опустив букет вниз, словно какой-то сраный веник, Женя запальчиво смотрит на меня.

— Как узнала? — выкатываю непробиваемый вид.

В Женькиных глазах вспыхивает ярость, и она раздает на всю квартиру:

— Как я узнала?! А вот так! Участковый приходил! У тебя комендантский час или что, Саш?! Почему я не знаю?!

С каменным лицом жду, пока выплеснет основную волну эмоций, швырнет на обувную полку уже точно веник, обхватит себя руками, вздохнет порывисто, и потом только спрашиваю:

— Когда приходил?

— Вчера! К вам. Твоя мама была на смене. Он поздно приходил и долго стучал. Я слышала, но побоялась выйти. Мало ли… кто там, — пыхтит разобиженно и сердито. — Утром снова пришел, твоя мама открыла. И я тоже вышла.

— И… что?

— Что?! — сверкнув глазами, вскрикивает Женя. — Пришлось врать, что ты ночевал у меня, и мы типа так крепко спали, что ничего не слышали! А врать, как тебе известно, у меня плохо получается! Не думаю, что он поверил, — явно тревожась, заканчивает.

Я же больше озадачен, чем встревожен.

Что ему было надо?

Понятно, что контроль антисоциальных и ненадежных элементов — прямые обязанности участкового, а профилактический обход — часть его рутинной работы. Есть, наверное, какой-то график посещений.

Один раз он приходил к нам, а потом я уже сам ходил отмечался, расписывался в каком-то журнале индивидуальных бесед. Никаких бесед со мной он не проводил, разумеется, и больше не приходил с проверками.

Сейчас же, подозреваю, того потребовала оперативная обстановка. Возможно, у нас на районе что-то случилось: грабанули кого-то, избили, убили, угнали тачку…

Вот сержант Дружинин и пошел по своим “подопечным”... Твою мать.

— Что он говорил?

— Что ты в вечернее время обязан быть дома! Обязан, Саш! И твоя мама тоже не в курсе! Ладно, нам хватило ума не сказать, что ты вообще не в городе! Ты с ума сошел так рисковать?! Ты, вообще, башкой своей думаешь?! — Женя громко отчитывает меня, не обращая внимания на то, что Мишка вышел из комнаты и дергает ее за халат. — Миша, иди играй! — еще и пацану прилетает пиздячих.

Я двигаю желваками, гася раздражение.

Со мной так ни одна женщина не разговаривала — никогда.

Мама в детстве могла повысить голос, но, в основном, от нее Стасу попадало. Я же был послушным сыном. Но чтобы вот так орать…

— Миш, здоров, — тяну к малому руку, и тот подходит. Женя громко пыхтит, а я к своей сумке опускаюсь и вынимаю две гантели весом по килограмму. — Смотри. Будем заниматься. — Гантели убираю в сторону и достаю упакованный в коробку вертолет. — Держи, — вручаю ему. — Иди пока открывай. Мы тут с мамой поговорим, и потом построим для него площадку.

— На кухню пошли, — поднявшись, бросаю Жене.

Она берет букет, идет вперед, и я закрываю за нами дверь, чтобы собака не мешала, и Мишка не услышал лишнего.

Я опускаюсь на стул и вытягиваю ноги. Женя достает вазу, наливает ледяную воду и начинает подрезать стебли. Каждое ее движение буквально пищит о том, как она взвинчена.

Понимаю, что мы еще не закончили.

Но молчу и наблюдаю за ее нервными руками.

— Так и будешь привозить ему игрушки… неизвестно откуда? — она морщится и с усилием щелкает большими ножницами по стеблю.

— В смысле “неизвестно”? — отражаю ровно. — Ты знаешь, куда я ездил.

Женя бросает на стол цветок, следом — ножницы и снова расходится гневной тирадой:

— Я тебе звонила! Сотню раз! Писала эти тупые эсэмэски! Нахрена ты купил телефоны, если от них нет никакого толка?!

— Забыл зарядник, Жень, — виновато морщусь. — Да правда.

Все одно к одному.

Я закидываю голову и стучу затылком о стену. Реально подстава какая-то получилась.

Перед боем я позвонил ей с мобильного. Потом никакой приперся в номер, помылся, закидался анальгетиком и рухнул в кровать. Зарядка сдохла. И перед обратным рейсом я позвонил Жене с таксофона, но она не ответила.

— И что ты там делал? — Женя смотрит на меня взглядом грозной училки.

Вижу, что всерьез решила придолбаться к моим отъездам — имеет право. Но я уже предвкушаю ее реакцию на правду. Вот серьезно, никогда так ни в чем не был уверен: ей все это, пиздец, как не понравится.

Поэтому я не гоню с деталями, а обтекаемо сообщаю:

— Деньги зарабатывал.

— Это же за какую работу столько платят?

Ее голос и взгляд полны сомнений.

— Вспомнила, что я в тюряге сидел, да? — не сдерживаюсь, комментируя ее очевидный намек на то, что я занимаюсь чем-то противозаконным.

— Причем тут это?!

Подобрав ноги, я скрещиваю голени и трясу коленкой.

— Ну ты же меня в чем-то подозреваешь.

— Я не… — Женя на миг теряется, чтобы снова начать меня чихвостить: — Я не подозреваю! Я просто хочу понять! Куда ты мотаешься и чем занимаешься! Ты хоть врубаешься, что тебя опять могут посадить?!

— А, думаешь, нет? — одергиваю грубо. — Сядь, — достаю для нее табурет из-под стола.

Не то, чтобы покорно, но она садится и внимательно смотрит, ждет, что я скажу.

Я и так, и сяк кручу мысль, но по итогу говорю, как есть:

— Ничем супер криминальным не занимаюсь. Просто дерусь за деньги.