— Она была не в адеквате, сука! — за волосы его хватаю и оттягиваю вверх, чтобы в ухо проорать: — Она пьяная была! У тебя хуй в ее крови! — вниз к паху его голову резко толкаю, чтобы смотрел. — А у нее — все ляжки! Ты понимаешь, что ты натворил, тупая ебань?! Ты ей… Как она теперь будет?.. И это статья! Статья, ты врубаешься, нет?! — сотрясаю его за волосы.

Стас шипит от боли и дрожит от холода. Зато проснулся окончательно.

— Да какая статья?! Пусть докажет сначала! — ощетинившись, смотрит на меня. — Я позвал, она пошла… Не хотела бы, не пошла! А кровь… Ну и… Порвал ее, да, я же не отрицаю. А мало ли что она там тебе наплела…

— Заткнись, блядь… — хриплю связками. — Заткнись лучше! — замахиваюсь на него и опускаю кулак. — Если она не заявит, я сам тебя упеку… Тебя закроют, понял? Я тебе гарантирую!

Перекрыв воду, задом на стиралку оседаю. Дыхалка не справляется. Я еще никогда такой злости не испытывал. Даже на ринге.

— Нихуясе заявы, брат, — клацая зубами, усмехается Стас.

Все еще пьяный.

— В гробу я такого брата видел! — выплевываю с ненавистью.

Он из ванны выбирается и тянется за полотенцем, которым раньше Женя вытиралась.

— Нет… — пошатываясь, оборачивает им жопу. — А чё ты так за Андрианову вписываешься? Ты сам, что ли, с ней планировал… а? Так все, я ее расчехлил… Мараться не надо… Ты ей только намекни, даст тебе первому… — осекается и угорает: — Ой, уже второму.

— Завались! — рявкаю до рези в глотке.

— Даст… Все дают… Не она первая, не она последняя… — издевательским тоном выводит Стас. Я подскакиваю к нему и только чудом сдерживаюсь, чтобы не врезать. — Что? Хочешь въебать мне? Из-за какой-то дуры?

Снова дергаюсь. Кулаки в бедра.

— У тебя вообще есть другие цели, кроме того, чтобы портить людям жизнь? — сгибаюсь пополам.

— Нет, — отражает преспокойно. Я выпрямляюсь. — И мне похуй, что ты обо мне думаешь, ясно? Мне похуй на всех! Мне по-охуй! Все бессмысленно… Все. Вообще… Хочешь, расскажу, что тебя ждет?.. Я Нострадамус… Ты женишься на своей Марине, а потом будешь пытаться угождать ей и ее семейке, будешь рвать волосы на жопе и пытаться всем ее обеспечить, и быть для всех заебатым челом… Наделаешь ей детишек и потом будешь пахать еще больше, покупать барахло и жратву. И так годами… А потом ради внуков будешь ебашить, пока не сдохнешь и даже не поймешь, что тебя поимели… Все… Спорт… Бабы… Семья… Дети… Общество… Потому что ты даже не понимаешь, что может быть по-другому. Что есть свобода… И что ты в этом мире нихуя никому не обязан...Терпила…

Я смотрю на него и слушаю, смотрю до тех пор, пока лицо младшего брата не превращается в мутное пятно. Мишень. Я бью в нее. Короткий. Правой. В голову. И гашу Стасу свет. Навсегда.

Женька

Стаса сегодня похоронили.

Он умер по дороге в больницу, не приходя в сознание. Черепно-мозговая… По одной версии, Саша его сильно избил. По другой — очень сильно ударил. По третьей — толкнул, и Стас неудачно упал и ударился головой о выступ ванны.

Слухи разнятся, но в одном сходятся: Стас лишился жизни по вине своего старшего брата.

Вика от кого-то узнала, что Сашу уже вызывали на допрос, но отпустили по подписке. Вика думает, что тут не обошлось без участия отца Сашиной девушки — Марины. Тот работает в органах. И я очень надеюсь, что он поможет Саше избежать реального срока.

На похороны Ерохина я, конечно, не пошла. Хотя весь класс был там, и Вика, и наша классная, и школьная администрация, и половина нашего двора.

Вика упрашивала меня пойти, зашла за мной утром, но я наотрез отказалась. Мы даже поругались. Новикова назвала меня эгоисткой и черствым сухарем. Я не спорила. Таковой я себя и чувствую — бездушной и хладнокровной. Я равнодушна ко всему, что происходит и что будет — со мной ли, с другими ли. Внутри такая пустота. Все стало неважно. Меня ничего не трогает. Ну… почти.

Я лежу на своей узкой кровати, накрывшись с головой тяжелым ватным одеялом, и никак не могу согреться, хотя на календаре июнь.

Дед смотрит телевизор и нервно подкашливает.

Прежде я никогда не позволяла себе валяться в постели среди белого дня, но сегодня у меня, вроде как, есть оправдание: умер мой одноклассник и сосед, парень, которого я знала с детства и смерть которого я, якобы, восприняла слишком остро и приняла близко к сердцу.

Вчера я слышала через стенку, как плакала его мама. Это больше походило на вой — невыносимый, нечеловеческий. Мне стало страшно. Я закрыла голову подушкой и ждала, когда тетя Таня заткнется. А потом злилась за это на себя.

Я ни слезинки не могу из себя выжать ни по какому поводу. Камень на душе душит и давит, но слез нет. Не знаю, как дальше жить. Зачем? Не понимаю…

В дверь звонят, и я глубже прячусь под одеяло.

Надеюсь, это не Вика. Не хочу ее видеть, слушать про то, какая я плохая или про похороны Ерохина тоже не хочу.

Дед идет открывать, а потом заглядывает в комнату, чтобы сказать:

— Жень, там Саша пришел. Тебя спрашивает.

Сердце подскакивает до самого горла, и я отбрасываю одеяло.

— Что? — как полоумная на деда смотрю.

Думаю, что послышалось.

— Саша-сосед к тебе пришел, — повторяет дед. — Ты выйдешь или что?

Я опускаю на пол ступни и поправляю свой голубой халат.

— Я… выйду, — проговариваю, стараясь не паниковать.

Дед подавленно головой качает, тягостно вздыхает и садится на свой диван, а я иду к двери.

Саша… Он сам на себя не похож. Наверное, я — тоже. Мы даже не здороваемся. Смотрим друг на друга, и я почти сразу начинаю плакать. Впервые с того самого утра, когда Саша проводил меня до двери.

— Жень, пожалуйста… — Саша зажмуривается и опускает голову, не в силах смотреть на меня, и таким образом прося не устраивать истерику. — Надо поговорить. Можешь выйти?

— Да-а, — роняю еле слышно и поджимаю задрожавшие губы. — Я только переоденусь.

— Буду ждать тебя возле садика, — дает понять, что не хочет, чтобы нас видели вместе.

Его предосторожность ранит, как и болючая тоска в глазах. Грудь обжигает, но наконец-то я хоть что-то чувствую.

Мне плевать, увидят ли меня в компании Саши. Но, наверное, так он проявляет заботу обо мне.

Из-за меня в его семье горе… А он…

— Да, Саша, — послушно киваю. — Я приду.

Закрыв дверь, направляюсь в ванную умываться и причесываться, а заодно пытаюсь придумать убедительный предлог, чтобы улизнуть из дома.

— Чего это он приходил? — любопытствует дедушка, когда в комнату захожу за одеждой.

— Просто… Сказать кое-что, — прячу глаза, перебирая в пальцах свой джинсовый сарафан.

— Надо было сходить попрощаться вместе со всеми, чем лежать-то весь день, — вот и дед меня укоряет за то, что не пошла.

Выдерживаю его порицающий взгляд. Я теперь и не такое могу выдержать. Оказывается, можно выдержать все, что угодно, когда тебе все равно. И врать, оказывается, можно так легко и совсем не переживать из-за этого.

— Я до Вики схожу. Она там просила… — не вдаюсь в подробности и скрываюсь в ванной, чтобы переодеться в сарафан и голубую футболку.

Сейчас начало восьмого, и детский садик закрыт, но калитки там на ночь не запираются. Забор любой взрослый перешагнет, и по вечерам в беседках кто только не собирается.

Мы с Сашей тоже беспрепятственно заходим на территорию детского учреждения и заворачиваем в одну из беседок.

Я сразу на скамейку сажусь. Кажется, что путь от дома досюда отнял мои последние силы. Молчу, жду, что скажет Саша, и наблюдаю, как он проходит из одного конца беседки в другой.

— Это правда… что говорят, Саш? — несмело начинаю. Есть вопрос, который меня сильно тревожит: — Тебя будут судить?

По правде говоря, это единственное, что меня волнует. Мне страшно подумать о том, что Сашу посадят в тюрьму. Все, что угодно, только не это.

И когда Химичев тормозит напротив и медленно кивает, глядя мне в глаза, у меня сердце останавливается. Осознание, что Сашу ждет, вышибает из головы все прочие мысли.