— Жень, я же все спросить хотела… — как-то неуверенно произносит, уже обувшись и стоя в пороге. — С квартирой когда будем что-то решать? Два года прошло.

— С квартирой? — я непонимающе хмурюсь.

— Наследница-то… я, — мама стыдливо глаза отводит.

— А… — растерянно смотрю на нее. — Ну да. И что ты предлагаешь?

— Обменяем. Вам с Мишкой найдем с малосемейке. Мне — разницу, — ее ответ звучит, как давняя заготовка. — Нам с Пашей деньги нужны, — оправдывается мама.

Я давлюсь воздухом, так стремительно у меня сбивается дыхание.

Опускаю взгляд и киваю.

В животе становится нехорошо. Я, кажется, начинаю понимать, чем вызвана ее сегодняшняя проволочка. Мама просто время тянула, а пакет со старыми шмотками был предлогом, чтобы прийти.

И я не просто разочарована, я чувствую злость. Она нарастает, разогревает кровь, разгоняет сердечную мышцу, ошпаривает грудь ядовитым паром и прорывается наружу.

— Пить не на что? — бросаю грубо.

— Чего? — мгновение, и выражение маминого лица меняется. Нервничая, она краснеть начинает и суетиться. Сумку свою перевешивает с плеча на плечо. — Ты… Ты как со мной разговариваешь, а?! Мать у тебя алкашка, да?! Алкашка?! Да я…

— Тише! — обрываю ее.

— Я… Я… — у мамы подергивается нижняя губа, с которой она слизала помаду, пока психовала, заводя этот разговор. — Я работаю! Расслабляюсь в выходной! Имею право! Взяли моду меня воспитывать! То дед твой… Ты теперь…

— Мой дед, между прочим, был твоим отцом, — напоминаю ей, желая уколоть как можно больнее. — Странно, что он хотел тебя воспитывать, правда?

— И… И что?! И дальше что? — частит обескураженно.

— Да ничего, — выдыхаю, гася эмоции.

Догадываюсь, что мама не первый день об этом думала, но все не решалась обсудить, опасаясь моей реакции.

Я дышу короткими рывками.

Злость отступает, и ей на смену приходят горькое разочарование и даже отвращение. Я представляю, как мама многие дни и недели забирала Мишку из садика, сидела с ним, а сама все это время думала, как бы решить квартирный вопрос.

Я отдаю себе отчет, что фактически мы с сыном живем в ее квартире. Закон на ее стороне. Но это же наш дом, мы так к нему привыкли, мы так его любим. Здесь рядом детский сад и моя работа.

И я еще могу понять, что маме плевать на меня, на мои чувства, но ей же и на внука плевать, получается.

— Обиделась? — виновато выталкивает она.

— Нет, — качаю головой.

То, что я чувствую, и близко не похоже на обиду. Она меня просто убила, раздавила, уничтожила, с корнем вырвала все хорошее, что я к ней испытывала… Моя мама.

— Жень, нам правда деньги нужны! Пашка закодироваться хочет! Работу найдет! — она ищет себе оправдание.

И так это жалко выглядит, что мне стыдно за нее становится.

— Да, слышала уже, — киваю, понимая, кто ее надоумил. Но от этого не легче. — Ладно. Дам объявление. Не знаю, насколько это будет быстро. Вам же не горит? — смотрю сквозь нее.

— Не горит, конечно, — слышу в ее голосе облегчение. Спасибо, хоть не радость. — Ну я побежала. Пока доеду, — скомканно прощается и зовет Мишу: — Мишка, иди сюда! Поцелует тебя бабушка!

Сын выбегает из комнаты, и я с упавшим сердцем наблюдаю, как мама его расцеловывает.

— Больше не приходи сюда, — еле слышно вывожу, когда Мишка к игрушкам возвращается.

— Как это? — мама застывает как вкопанная.

— Пока обмен не найду, не хочу тебя видеть, — отрезаю максимально понятно. — Найду, позвоню.

Мама недовольно хмыкает.

— А Мишку кто забирать будет, кто с ним сидеть будет по вечерам, а?

— Не твое дело. Разберусь.

— Ой, как мы заговорили! Взрослая стала?! Самостоятельная?! — уязвленно выпаливает мама. — А ты забыла, как с пузом-то ко мне прибежала, с руками изрезанными?! Мамочка, что делать?! Мамочка, помоги! Забыла?! А потом? Когда дед умер, и с Мишкой было некому сидеть?! Все забыла?!

— Пошла вон отсюда, — высекаю крайне грубо и неуважительно.

— Чего?! — свирепеет мама.

— Пошла. Отсюда. Вон, — повторяю с расстановкой.

Тянусь к двери и демонстративно широко открываю.

— Я-то пойду. Я пойду! — мама шагает за порог и оглашает на весь подъезд: — А ты сама же первая прибежишь! Прискачешь к своей плохой матери. Куда ты денешься! Прискачешь! Приползешь!

— Да я сдохну лучше! — оглушительно хлопаю дверью у нее перед носом.

— Тварь неблагодарная! — раздается по ту сторону двери.

Меня всю трясет. Слизистую глаз выжигают горькие слезы.

Если во мне еще теплилась надежда на то, что моя жизнь наладится, и оставалась вера во что-то доброе, хорошее, то сейчас внутри пусто и безжизненно.

Я устала. Я не могу. Я так больше не могу. Я не понимаю, за что мне это все.

Господи, ну за что? За что, Господи? Чем я провинилась?

Глаза застилают обильные слезы. Я плачу, воздев лицо к потолку, и сына замечаю только тогда, когда он меня за руку берет.

— Все хорошо, Миша. Все хорошо, — спешно утирая слезы, иду за ним в комнату и опускаюсь на ковер. — А давай мы с тобой… — всхлипывая, улыбаюсь и сгребаю ладонью детали конструктора, — построим большой-большой дом… Для нас с тобой…

Я не хочу при сыне плакать, боюсь напугать, держусь до последнего, а потом включаю ему мультики и убегаю в ванную, где умываюсь, сморкаюсь и реву.

К приходу Саши последствия истерики скрыть не удается. Я встречаю его опухшая и с красным носом.

— Что случилось? С Мишей что-то? — обеспокоенно спрашивает он, когда дверь открываю. Я качаю головой и отступаю, чтобы впустить Сашу. — Жень? В чем дело? Кто обидел?

Судорожно дыша, я снова мотаю головой и моментально слепну от слез. Все пережитое сегодня и не только накатывает на меня волной сокрушительной силы.

— Я так больше не могу, Саш… Я не могу…

Сложно сказать, то ли я сама к нему шагаю, то ли Саша первый меня к себе притягивает. Но я больше не сдерживаюсь и разражаюсь бурным плачем у него на груди.

Александр

— Привет, мужик, давай пятюню, — нарочито бодро задвигаю, снимая ладонь с Жениной талии и вытягивая руку вдоль ее бока. Мишка приближается с самым непосредственным видом и ударяет своей упругой маленькой кистью по моей. — Пойдем, покажешь, что там делаешь интересного, — в направлении комнаты киваю.

Мишка меня жестом зовёт, типа, пошли, без проблем, в то время как хрупкое тело его матери, колотившееся в моих руках минутой ранее, обретает ощутимую твердость. Женя выпрямляется и вскидывает голову с таким выражением на лице, словно ей на всю длину позвоночника стальной стрежень всадили. Лить слезы тоже мгновенно прекращает, даже дыхание задерживает. Я растираю ей спину, и прежде чем она отстраняется, успеваю прошептать:

— Жень, иди умойся, и мы поговорим.

Ухватив пальцами кончик носа, она кивает и скрывается в ванной, где проводит по меньшей мере минут десять. За это время мы с Мишкой убираем игрушки и конструктор, рассыпанный на полу. После чего пацан прыгает на диван и утыкается взглядом в телевизор, всем видом давая понять, что в дополнительных развлечениях не нуждается.

Без приглашений перемещаюсь на кухню, где Женя уже сидит, забившись в угол между столом и радиатором отопления. Я открываю навесной шкаф, беру стакан и наливай воду.

— Пей, — ставлю перед ней стакан и сажусь сбоку от стола. Сделав несколько глотков, Женя в свою очередь передает мне какой-то документ. Пробежав по нему взглядом, догадываюсь, что у меня в руках. — И что сказали?

— Задержка речевого развития. Как будто я не знала, — подрагивая связками, с сарказмом выводит Женя. — Вот это надо в садик отдать, — на заключение кивает.

— Ладно... — Убираю бумагу в сторону, но не потому, что мне безразлично, как прошел консилиум у Миши, а потому, что, как мне кажется, причина Жениных слез кроется в другом. — Что еще стряслось?

Внимательно разглядываю ее заплаканное лицо, на котором после моего вопроса появляется отчуждение.