Я шумно выдыхаю. Вика разъяренно пыхтит, продолжая одеваться. Смотрю на красный диван, который давно пора отправить на свалку.

Она не в курсе.

Вика точно не знает, что произошло в этой комнате тем ранним дождливым утром после их с Женей выпускного. Женя ей не сказала. О том, что случилось после, так или иначе знают многие. Но тунашутайну Женя сохранила.

И теперь у нее ребенок.

Я не хочу думать о том, чей он. Я не могу!

— Почему “психованной”? — из Викиной ебаной тирады мой мозг неожиданно выделяет именно это.

— Да потому что, — вызывающе, с гонором тянет она слова.

— Нормально можешь сказать? — требую.

— А ты на запястье ее посмотри, раз так переживаешь за соседку! — язвит Вика.

И у меня на лбу и спине мгновенно липкая влага выступает.

— Она… Она… что… — боюсь озвучить, но, кажется, все и так ясно.

Женя пыталась сделать это с собой.

— Да! Ее на скорой увозили. Весь квартал на ушах стоял!

— Ясно… — Сажусь на кровать, и сам не понимаю, как мимо не падаю. Крышу рвет. В душе пиздец тотальный. Я тупо киваю. Один раз, другой и повторяю хрипло, с надломом: — Ясно. — Поднимаю на Вику взгляд. Она оделась. В сумке своей роется. — А от меня-то что тебе надо было? — пытаюсь выяснить напоследок.

— Да в смысле, что мне надо, Саш?! — оглянувшись, оскорбленно выкрикивает.

— Ну вот ты мне и объясни… — сглатываю, задвигая мысли о Жене в дальний угол. К ним я вернусь. Мне с ними жить. Но с какого бока я понадобился ее бывшей подружайке? — Я не пойму тебя просто. Ну, да… то есть, ты дала свой номер, ты приходишь ко мне вот уже почти месяц, раздвигаешь свою рогатку и все такое… — не ограничиваю себя в выражениях. — Но зачем? Ты реально на что-то надеялась? Или что? Зачем это тебе?

— Да пошел ты! — орет Вика, хватая свое барахло.

— Ну… — замечаю, кивнув на дверь, — уйдешь все-таки ты.

Вика швыряет сумку обратно на диван.

— Охреневший просто! Ты сам-то кто такой?! Зэк вонючий! Рано тебя выпустили из тюряги! Рано! — и она ко мне тоже больше на ластится.

— А чё ты тогда таскаешься к вонючему зэку каждые два дня? — отбиваю мрачно.

Не хочется признавать, но ее пренебрежительное “зэк” достигло цели. И Вика следом докручивает:

— Урод! И правильно, что она тебя не дождалась!

— Кто?

— Мариночка! Бывшая твоя! — с довольным видом сообщает. — Ты знаешь, она замуж вышла?! Почти сразу!

— Знаю, — без эмоций вывожу.

— Так тебе и надо! — отгружает все также любезно и на окно указывает: — Твой предел теперь — вон! Дворы подметать и бычки собирать после алкашей!

Вика испепеляет меня взглядом — злая, обиженная и опостылевшая.

— Я выслушал твое авторитетное мнение, — начинаю вполне культурно и следом добиваю максимально доступно: — А теперь съебалась из моего дома и дорогу сюда забыла. И пузырь свой забери, — киваю на початую бутылку вина на столе.

— Забрать?! — вспыхивает Вика. К столу подлетает и запускает пузырь в противоположную стену. — Вот тебе! Понял!

Бутылка с громким звоном разбивается, а ее содержимое вместе со стеклом разлетается по комнате красными каплями и мелкими осколками. Обоям пиздец. По стене стекает кровавая жижа.

— Ты бы голову полечила! — подорвавшись, ору я вслед выбегающей из спальни Вике. — Течет чердак с децл!

— Да пошёл ты в жопу! — прилетает мне на прощание.

Вскоре хлопает входная дверь.

Я недолго разглядываю последствия Викиного визита и принимаюсь за их ликвидацию.

Пёс все время путается под ногами, и, закончив с уборкой, я обращаюсь к нему:

— Ну что, Пёс? Пошли мозги проветрим? — предлагаю ему прогуляться. Тот склоняет голову и машет хвостом с видом “говно-вопрос, мужик, погнали”. Меня прикалывает с ним разговаривать, и в прихожей я делюсь с ним мужской мудростью: — Мой тебе совет, дружище, не подпускай к себе на улице кого попало.

Пса выгуливаю в овраге между возвышенностью с тротуаром и зарослями кленов с обратной стороны нашего дома.

Как мама раньше говорила: “Не было печали — купила баба порося”.

— Хорош рыть! Нельзя! Ты пёс, а не крот, — опускаюсь перед ним на корты, чтобы убрать из-за уха прицепившийся репейник. Любвеобильная морда толкается в меня своим мокрым носом и тихо поскуливает. И такая тоска в собачьих глазах плещется, что я моментально прощаю Псу обоссаный коврик. — Как ты потерялся? Не знаешь? Я вот тоже.

А я глобальнее, чем потерялся. Я больше не знаю, кто я.

На прошлой неделе встретил одноклассника — Антоху Бужаева. Лучшими друзьями со школы были. Он тоже боксом занимался какое-то время, потом ушел в борьбу. Мы с ним в универ поступили на одно отделение. С девушками знакомились тоже — вместе. Не разлей вода кентами считались, в общем. И думалось мне, что так будет всегда. А тут встретились: “Здоров. Как сам? Ну бывай”. И ему словно даже руку мне в падлу было пожать. Я это заметил. А он заметил, что я заметил.

Вот такой лучший друг.

Нет, я его понимаю. Времени прошло немало. У нас теперь, пиздец, насколько разные интересы, жизненный опыт, мировоззрение, цели на будущее и возможности в плане их достижения.

Я знал, что так и будет. Смирился, что меня никто не ждал — ни друзья, ни любимая. Одна мама. Но даже на ее счет были сомнения. И теперь мне стыдно за свои черные мысли. А еще я переживаю за нее очень. Моментами мама блаженную напоминает, особенно когда про Бога говорить начинает. Но, возможно, именно вера помогла ей справиться. Успокаиваю себя тем, что она ходит в обычную церковь, а не попала под влияние каких-нибудь сектантов с разноцветными брошюрами, которые те с лучезарными улыбками раздают прохожим.

О том, что Марина уже как три года замужем, я узнал непосредственно от нее самой. Она мне письмом все популярно изложила. И я даже благодарен ей за честность и смелость. А Климов, конечно, наебал меня, сука…

Но и его я тоже понимаю. Какой нормальный отец захочет, чтобы его единственная дочь ждала жениха с зоны, а потом вышла за уголовника и родила от него?

Я без претензий.

Часть срока отсидел. Остальное как-нибудь на воле домотаю. Без друзей, без невесты.

Как выяснилось, у дружбы и любви есть свой срок давности.

У чего его нет, так это у чувства вины. И свою мне ничем не искупить.

— Эй?! Как там тебя?! Пёс! — одергиваю кобеля, заинтересовавшегося чужим дерьмом. Своего же мало за сегодня сделал. — Нельзя! То есть… Фу! Фу! — налагаю категорический запрет.

Пока этот археолог в ошейнике совершает в кустах раскопки, все сильнее натягивая бельевой шнур, который завтра планирую заменить на поводок, я обращаю взгляд на одно единственное окно на пятом этаже.

“...Залетела неизвестно от кого сразу после школы… дала себя обрюхатить… никуда не поступила… на запястье ее посмотри… на скорой ее увозили…”

В груди ощутимо простреливает.

Я боюсь представить, в каком аду Женя побывала, пока я считал душевные муки исключительно собственной прерогативой. Но ей-то за что это все?

А ещё Женя точно слышала, как Вика разъебала бутылку — стена у нас общая.

Черт с ними, с обоями, но эта чокнутая могла ребёнка напугать. Самое время спать его укладывать. И перед Женей неудобно. Решит, что я совсем уже конченный. Надо бы зайти извиниться.

Александр

Вини себя или же не вини никого.

Марк Аврелий

На кнопку звонка давить не решаюсь. Трижды негромко стучу и терпеливо жду. Прислушиваюсь. Пёс тоже замирает, усевшись на задние лапы.

В дверном глазке вспыхивает свет. А на площадке горит до того мутная лампочка, что я, на всякий случай, говорю:

— Это я, Жень. Саша.

Пёс оживляется, услышав щелчок замка. Тяну его подальше от двери, когда перед нами появляется соседка.

Женя открывает дверь в коротком голубом халате и с полотенцем на голове.

— Привет…

— Привет, Саша… — с вопросительной интонацией роняет.