— Последний звонок сегодня… точно, — Саша оценивает мой внешний вид. — Поздравляю. Как ощущения, выпускница? — без всякой иронии, очень доброжелательно звучит его голос.

Я крепче стискиваю в пальцах букет сирени и киваю, обращая на Сашу несмелый взгляд.

— Спасибо, — и снова киваю, как китайский болванчик. — Еще не поняла, если честно. Экзамены бы сдать для начала, — в притворном ужасе распахиваю глаза.

— Ты сдашь, я уверен, — Саша улыбается. Такой красивый, что у меня сердце вот-вот остановится. — Первого сочинение, да?

— Да. — Я каким-то чудом не падаю в обморок и даже поддерживаю беседу. — Алгебра восьмого. И два на выбор, — говорю, что он и так отлично знает.

— Что сдаешь?

— Физику и химию.

— В “Горный” поступаешь? — догадывается Саша.

— Да. На “Материаловедение в машиностроении”, — зачем-то и факультет называю, за что мысленно даю себе затрещину.

Вот же глупая.

Как будто ему это интересно. Он же из вежливости спросил!

— О, ни фига себе, — одобрительно выводит Саша. — Ну желаю тебе удачи.

— К черту, — вылетает у меня совершенно некстати. Щеки заливает жаром, и я смущенно бормочу: — В смысле… Спасибо, Саша.

Дважды глупая.

— Да не за что, — в хрипловатом ответе Химичева бьется сдержанное веселье.

Разумеется, Саша не может не замечать, каким тупым овощем я становлюсь рядом с ним. А, может, он думает, что я всегда такая несуразная.

Хотя… С чего бы ему думать обо мне, верно?

На этой неловкой ноте мы заканчиваем наш самый длинный за всю жизнь диалог и расходимся.

— Женя? — Саша окликает меня уже на крыльце. Я оглядываюсь. — Стаса сегодня не было в школе?

— Нет, — головой качаю.

Саша кивает — сдержанно и подавленно. Конечно, переживает за брата.

Если уж даже меня пробило на жалость к Ерохину, то, представляю, каково его семье.

— Ладно… Жень, — улыбнувшись, Саша показывает мне раскрытую ладонь. — Еще раз поздравляю. — А глаза у него печальные.

Домой, сама не понимаю, как поднимаюсь. Захожу и не могу отдышаться. Мое сумасшедшее сердце окончательно двинулось по фазе.

— Что это ты всполошенная такая? — даже дед замечает, как меня взволновал разговор с Сашей.

— Я? — чувствую, что еще сильнее краснею под придирчивым взглядом дедушки. — Да… нет.

— Этого повстречала, что ли? — строго спрашивает он.

Я напрягаюсь.

— К-кого? — заикаюсь даже.

Неужели заметил, что я неровно к Саше дышу?

— Ну известно — кого, — хмурится дед. — Соседушку нашего юродивого.

— А-а, — выдыхаю с облегчением, понимая, что он Стаса имеет в виду. — Нет. Ничего такого, дед. И не обращай на него внимания. Вот все обращают, он и выделывается.

— Петушится — допетушится. Пусть сейчас думает, что он хозяин жизни. Она-то, жизнь, и не таких обламывала, — мрачно бормочет дед, направляясь на кухню.

— Да какой он хозяин, дед? Его даже к экзаменам не допустили. Его одного из всей параллели, представляешь? — я иду следом, чтобы букет в банку с водой поставить.

— Вот охламон! Допрыгался! Татьяну жалко, — сокрушается дед. — Ты есть-то будешь? Я пельмени купил.

— Ого, шикуешь! — весело отзываюсь.

А дедушка шутит:

— Пенсию получил. Могу себе позволить. Тебе на туфли когда деньги надо? — деловито спрашивает.

— Ну… выпускной девятнадцатого, — даю понять, что до следующей пенсии подождать никак не выйдет.

Я ставлю сирень в воду и ухожу в ванную переодеваться и мыть руки.

— Значит… Вот. — Дедушка передает мне деньги, когда возвращаюсь. — Это на туфли. Не экономь. Купи сразу хорошие, не эти из клеенки одноразовые. Качественные бери. Подороже. Чтобы потом и в пир, и в мир, и в университет… — последнее слово с особой гордостью произносит.

— Спасибо, дед, — с благодарностью улыбаюсь ему.

[1] “Школьные годы” — Д. Кабалевский/ Е. Долматовский.

Александр

Обдумывай тщательно, а действуй решительно.

Дзигоро Кано

Я курю, сидя на качелях, на которых в детстве мой брат делал “солнышко”.

Мама, пугая его ужасными травмами и грозными хирургами, запрещала устраивать этот опасный аттракцион. Но Стас ее редко слушал. А вот моим запретам при разнице между нами в два с половиной года, почему-то, внимал. Я же, сколько себя помню, всегда чувствовал за него ответственность.

Было время, когда мы оба даже не думали о том, что мама родила нас от разных отцов.

Отец Стаса поначалу еще появлялся, приносил маме какие-то деньги, но потом конкретно забухал и забил на свои родительские обязанности. Для меня же фигурой отца долгое время выступал мой тренер, который ни в чем не давала мне спуску, но он же и верил в меня, как не верил, наверное, никто.

Мы с братом взрослели, и в подростковом возрасте каждый из нас обзавелся своим кругом общения. Общие интересы сошли на нет. Я по-прежнему ощущал, что в ответе за младшего: курить запрещал, проверял дневник, заставлял исправлять оценки. Его же такое доебательство дико бесило, как и моя определенная статусность и позиция более успешного старшего брата.

Но тогда еще можно было что-то исправить между нами. Да тысячу раз, сотни тысяч, в любое из мгновений.

Сейчас я осознаю, что его агрессия и мятеж были криками о помощи.

Стас был не рад — ни сам себе, ни другим. Бунтуя, он просил о поддержке и понимании. А я не слышал его. Я лишь его поучал и воспитывал, когда стоило сказать:

“Чем я могу тебе помочь, брат?”

И ведь у него даже был план.

Стас не получил аттестат, но собирался отдать долг Родине. Служба в армии могла пойти ему на пользу. Дисциплина, ответственность, самоконтроль. Брат мог бы вернуться совсем другим человеком.

В тот год, когда я пошел по этапу, началась Чечня.

Стас не был примерным мальчиком, но он точно не был и трусом. Он вообще никого и ничего не боялся и первым бы рвался в горячую точку — уверен. Он был рисковый и мог погибнуть героем. Он был бесстрашным и мог стать героем. Но этого уже ничего не случится. Домой приходят другие герои. А мой младший брат лежит в могиле — бесславно и бессмысленно.

О нем даже сыну его не расскажут.

Да у меня и самого язык никогда не повернется назвать Мишку сыном Стаса.

Все же для того, чтобы считаться чьим-либо отцом, нужно сделать чуть больше, чем просто отстреляться внутрь женщины. А то, что брат сотворил с Женей, даже мертвому ему простить не могу.

Себя я тоже не могу простить. Но когда я смотрю на Мишку, когда провожу с ним время, чувство вины немного отпускает, а в душе появляется надежда на то, что не все так уж беспросветно.

Я начинаю верить, что Божий промысл существует.

Я знаю, что ничего нельзя развернуть в обратную сторону, но есть вполне конкретные моменты, которые можно исправить, улучшить, сделать более правильными.

Пацану нужен отец. Жене нужна помощь. Моей матери нужен внук.

Моя перманентная цель — их благополучие.

И я понимаю, как Жене сложно решиться на столь серьезный шаг. Ведь это на всю жизнь. А еще, вполне вероятно, она не считает меня подходящей кандидатурой на роль отца Миши. Какой девушке захочется, чтобы про нее сплетничали, что она родила ребенка от зэка? Какой матери понравится, если ее ребенка начнут называть сыном уголовника, который на тот свет родного брата отправил?

Правда есть один факт, вселяющий определенный оптимизм. Женя дала сыну мое отчество. В том, что это не спонтанный выбор или случайное совпадение, а взвешенное Женино решение, даже не сомневаюсь. Я понял это по реакции Андриановой, когда вчера напоследок назвал Мишку Александровичем. Девушка покраснела и очень сильно смутилась, подтвердив тем самым мою догадку, что отчество для пацана она не с потолка взяла. И я чертовски этому рад.

Чему я не рад, так это тому, что с работы ее привозит все тот же хрен на “девять девять”.

Я бы мог сказать, что сегодня просто вышел покурить на улицу, чтобы не беспокоить спящую маму скрипучей балконной дверью. Но какой смысл себе врать? Я даже Пса не взял, чтобы не палиться. Ведь вышел я по понятной причине.