Зарплату получила. Веду Мишку на батуты и машинки, как обещала, если хорошо себя вести будет. Потом Мишка пальчиком показывает, просится в игровой лабиринт с сухим бассейном. Не могу ему отказать.

На скамейке не сижу. Через сетку наблюдаю за сыном, как он карабкается по мягкой лесенке, как в туннель бесстрашно ныряет.

Носки и руки после батута и лабиринта у Мишки, как у трубочиста. Оттираю его влажными салфетками, и мы идем ко мне на работу за продуктами.

Как назло, и картошка, и масло подсолнечное, даже соль — и та закончилась.

На кассе болтаю с Настей — моей сменщицей, распихиваю покупки по двум большим пакетам, и упаковка соли валится из рук на стойку кассы, когда Сашу Химичева за собой в очереди вижу.

В груди беспокойно становится. Тороплюсь подхватить покупки. Скомканно прощаюсь с Настей и подгоняю сына к выходу. Тот канючит какую-то ерунду, длинную конфету жевательную, что ли. Схватил и стучит меня ею по бедру. А я уже расплатилась.

— В другой раз, Миш.

— Еще “Бонд” синий, — слышу голос Саши.

Невольно оглядываюсь. Настя пробивает ему пачку презервативов.

Мы с Химичевым пересекаемся взглядами, он кивком здоровается, и у меня моментом щеки вспыхивают. Конфету у Мишки забираю, оставляю на прилавке и, как ошпаренная, несусь с сыном прочь.

Но на улице едва успеваю перевести дух, как Саша нас нагоняет. С сумками в одной руке и ребенком — в другой далеко я бы и не ушла при всем желании.

— Привет, Жень. Чего втопила? — слева от меня возникает его широкоплечая фигура. — Домой?

— Привет… Да, — едва слышно роняю.

— Давай донесу.

— Да не надо, — бормочу сконфуженно.

И, как и прежде, рядом с ним полной дурой себя чувствую.

— Все нормально, Жень… — Саша тормозит меня, мягко перехватив за локоть, и забирает оба пакета.

— Нормально? — зачем-то переспрашиваю.

Темноволосый, высоченный, скуластый, с перебитым носом, Химичев словно еще острее чертами становится. И как же сильно он повзрослел…

— Херню сморозил, понимаю… — кивает без каких бы то ни было притязаний.

У меня к нему тоже нет претензий. Но общаться и видеть его тяжело.

До нашего двора идем в молчании. Саша не самый разговорчивый на свете человек. Я — тоже. Стараюсь вообще не смотреть на него. Ладони потеют. Сердце делает кульбиты.

Благо, что магазин, что садик от дома в шаговой доступности находятся, и моя встряска вот-вот закончится.

— Спасибо за помощь, — уже у открытой двери в квартиру Сашу благодарю.

— Да ерунда, — Химичев ставит за порог мои пакеты и кивает в направлении коридора. — Дед-то как? Не болеет? Не видно его.

— Дедушка умер два года назад, — вздыхаю печально.

— Я не знал, — Саша выглядит растерянным и очень искренне добавляет: — Прими мои соболезнования. Хороший он был человек.

— Да, спасибо, — я киваю.

Мишка меня за руку домой тянет.

— А ты так тут и живешь значит? — вдруг спрашивает Саша.

— Ну… да.

Замечаю, куда он смотрит — на мою правую руку, где нет обручального.

— Ясно… — тянет и хмурится.

Я с большим трудом выдерживаю взгляд его темных глаз. И мне страшно. Боюсь, что он все-все поймет, если уже не понял.

— Ладно, мы домой. Спасибо, что помог, — спешу скрыться за дверью квартиры.

— Подожди, — Саша меня останавливает. И, как и несколькими днями тому назад, опускается перед сыном на корточки. — Миша… Миша же тебя зовут?

Насторожившись, Мишка поднимает на меня взгляд.

— Миша, да, — паникую.

Саша же лукаво глядит на Мишку:

— Ты мне сегодня, разве, никакой палец не покажешь на прощание?

— Какой палец? — удивленно выдыхаю.

— Он знает… — заговорщицки усмехается Химичев и достает что-то из кармана джинсовки. — Вот. Держи, — протягивает Мишке ту самую конфету, которую я на кассе оставила, намереваясь сбежать от него.

Женька

На последнем уроке Вика через моего соседа по парте Андрея Грачева передает мне записку.

“Ко мне пойдем?”

Мы с Грачевым сидим за четвертой партой в первом ряду, а Вика с Ерохиным — тоже за четвертой, только во втором.

Я пишу ответ.

“А кто у тебя дома?”

Сворачиваю половинку тетрадного листа в клетку, осторожно скребу пальцем локоть Андрея и с виноватым видом прошу его еще побыть нашим телеграфом.

Но мою корреспонденцию у Вики Ерохин выхватывает, как делает это, примерно, всегда, чтобы повыделываться и подоставать меня через Вику.

Вика шипит на Ерохина, обзывает дебилом и за руку его цепляется, пытаясь забрать записку, но Стас отпихивает ее, разворачивает бумажку, читает и ухмыляется.

— Ерохин, в чем дело?! — строго произносит Анна Николаевна, заметив возню во втором ряду.

— Это не я, это Новикова, — дурачится тот. — Скажите ей, она меня бьет.

Кулаки сжимаю. Как же он меня бесит!

— Козел! — шепотом выпаливает Вика.

— Еще и обзывается! — жалуется Стас.

— Я не хочу с ним сидеть! — парирует Вика.

— Ну-ка, перестали! Вы в одиннадцатом классе или в первом?! — одергивает обоих учитель. — Скоро экзамены, а вам все хиханьки да хаханьки!

У нашей математички не забалуешь. И пересаживаться она не разрешает. Реально, как в началке, нас рассадила: мальчик-девочка. Ну не тупость ли?

Ладно хоть другие учителя адекватные, такой фигней не страдают, и за исключением алгебры и геометрии, мы с Викой везде вместе сидим.

Уже после звонка Вика дублирует свое приглашение.

И я спрашиваю:

— А кто у тебя?

— Никого.

Соглашаюсь конечно.

Мне нравится бывать у Новиковых.

У них трехкомнатная квартира на семью из трех человек. У Вики своя отдельная комната с телевизором, в то время как мы с дедом делим одну на двоих. И телик у нас тоже общий.

Когда я младше была, меня это не напрягало, а теперь все чаще хочется побыть одной, посмотреть свои сериалы и передачи, книжку почитать не из дедушкиного книжника, типа, “Горький дым Саванны”, а про любовь.

У Викиной мамы собрана целая коллекция романов из серии “Алая роза”, и я уже больше половины прочла.

Дед, конечно, не одобряет. Недавно увидел, что я читаю, по обложке же понятно, и скривился весь. Поэтому я всё больше читаю романы украдкой, но иногда так зачитываюсь, что ничего не вижу и не слышу.

Даже не верится, что на свете существует такая любовь и такие мужчины.

Правда когда читаю интимные сцены, чувствую себя странно. Мне и стыдно, и так волнительно, в груди печет, а в животе порхают бабочки.

Знаю, что некоторые девочки в классе уже занималисьэтим. Вика говорит, что тоже хочет попробовать.

А я не понимаю, как можно просто попробовать. Без любви, чисто ради любопытства — позор какой.

После школы мы ненадолго ко мне заходим.

Вика в коридоре топчется. Я оставляю на полке половину учебников, переодеваюсь и деда предупреждаю, что до вечера буду у Вики. Он поправляет слуховой аппарат, хмурится и издает горлом недовольные хриплые звуки.

Мою лучшую подругу он тоже, почему-то, не одобряет. В открытую не говорит, но сдержанную досаду и холодок в голосе, когда про Вику речь заходит, я все чаще замечаю.

Вика моего дедушку тоже побаивается. Говорит, что он слишком строгий, и искренне недоумевает, как я терплю такую жизнь. А я не терплю. У меня нормальная жизнь. Да, хотелось бы чуть больше личного пространства, но в остальном я всем довольна.

Мой дед — заботливый, добрый, и он очень меня любит. Не представляю, как бы жила без него или с мамой, учитывая, что той нет до меня никакого дела. Раньше я этого не понимала. Думала, мама работает, ей некогда, находила ей самые нелепые оправдания, но теперь-то я все понимаю. Не маленькая. Не нужна я ей. Да и она мне, признаться, теперь тоже.

— Дед, я ушла! — кричу как можно громче, уже обувшись.

Мы с Викой выходим за дверь. И, пока я закрываю верхний замок, Новикова подходит к соседней двери, прислоняется к ней ухом и при этом выглядит как одиозная фанатичка.