“Я хочу присутствовать в жизни Миши”.

Вздрагиваю.

В коридоре что-то жужжит, звук нарастает. Раздается щелчок. И когда жужжание удаляется, до меня доходит, что это Миша играет с машинкой.

— Саш… — наконец я подаю голос. — Я сама уберу.

Опускаюсь на корточки, но Саша перехватывает мое запястье, взяв за браслет.

— Не надо. Не хочу, чтобы ты порезалась… — Он умолкает, обратив внимание на руку, за которую меня держит. Я тоже понимаю, как двояко звучат его слова. — В смысле… — скользит взглядом по моим голым ногам, начиная с торчащих перед ним коленок.

Дальше — бедра, кромка халата, и резкий скачок — в глаза мне смотрит.

Мое лицо ошпаривает жаром. Я стремительно поднимаюсь и одергиваю подол.

— Больше не трогай, — огибаю Сашу и запоздало соображаю, что не отстаю от Химичева сегодня по части иносказаний. Ведь я осколки имела в виду, а не его прикосновения. Но уточнять что-то считаю излишним: — Давай сюда, — открываю дверцу под мойкой. Саша встает, удерживая на ладони значительную часть крупных кусочков, и отправляет их в мусорное ведро. — Я дальше сама.

Отряхнув над раковиной руки, он отходит. Я достаю пластиковую щетку и сметаю более мелкие осколки в совок, стараясь не светить своими телесами.

Саша больше не вмешивается и ждет, пока я закончу с уборкой.

Вымыв руки, на этот раз я благополучно наливаю нам чай и сажусь напротив.

Саша молча делает несколько глотков черного кипятка и даже не морщится.

— Что скажешь, Жень? — и возвращается к тому, для чего, очевидно, и пришел.

Пока я наводила порядок, было время подумать.

И, если не брать во внимание испытанный шок, мне очень приятно было услышать от Саши, что Миша ему небезразличен. Вот только удивляет, что такой умный человек, как Саша, не может не осознавать всех сложностей, которые стоят за его желанием присутствовать в жизни моего сына.

— И как ты себе все это представляешь? — наблюдаю, как он царапает ногтем ручку чашки. — Каким образом вы будете общаться? Как объяснить Мише, кто ты? Что подумает твоя мама? А все… остальные? — озадаченно развожу руками.

— Все остальные… — мрачно осклабившись, Саша вдруг цепляется к последнему. — Тебе кто-то помог из этих “остальных”? Хоть один для тебя или для сына что-то сделал? Наверное, только косяка все остальные давали, да? — в его стальном голосе сквозит презрение.

Я опускаю голову.

Понимаю, что его гнев не на меня направлен. Он о социуме, где ни до меня, ни до Миши действительно нет никому никакого дела. Однако я до сих пор сталкиваюсь с косыми взглядами и неприятными вопросами. Сейчас стало проще. Я научилась игнорировать их, обороняться, могу и огрызнуться. Но в памяти еще свежи те дни, когда я всерьез думала, что больше никогда не выйду на улицу.

И то, с каким сочувствием Саша сейчас смотрит на меня, рождает в душе волну протеста.

— Мне не нужна ничья жалость, — имею в виду его самого в первую очередь. — Я сама справляюсь.

— Это не жалость, Женя! — отражает Саша сердито, даже с возмущением. — Я хочу заботиться о ребенке. И я даже не сомневаюсь в том, что ты прекрасная мать.

— Саш, это как-то… — растерянно качаю головой, пытаясь подобрать подходящее слово, но так и не нахожу.

— Все нормально, Жень, — успокаивает меня Саша, подаваясь вперед. Его мощные предплечья опускаются на край стола, и тот слегка шатается. — Я же не от фонаря пришел к тебе. Я все эти дни думал, размышлял. — Слушая его голос, наблюдаю, как в моей чашке с чаем дрожит свет лампочки. — И насчет мамы ты полностью права. Ей нужно будет как-то объяснить. И Мише.

— Любопытно… и как? — возвожу на Сашу взыскательный взгляд.

Ведь он должен понимать. Я не допущу того, чтобы тайна рождения Миши стала явной. Особенно для самого Миши. Сын никогда и ни за что от меня не услышит о человеке, от которого его зачали. Это даже не подлежит обсуждению. Это мой выбор. И мне с ним жить.

Саша же не спешит отвечать. Вроде бы, порывается пару раз, но так и не решается. Снова за чашку хватается, глотает голый чай, а я все жду, гадаю, почему он так нервничает.

— Саш? — наконец не выдерживаю его молчания.

Метнув в меня осторожный взгляд, Саша делает еще один глоток. Чашка со звоном опускается на стол. Я вижу, как по горлу мужчины прокатывается адамово яблоко, и он хрипло предлагает:

— Можно сказать, что он… мой.

— Твой? — нахмурившись, переспрашиваю. И почти мгновенно до меня доходит, о чем речь: — А… В смысле… твой.

Мы синхронно киваем. Я на автомате, а Саша утвердительно, словно уже все для себя решил.

— Да, мой, — подхватывает он. — Мама не станет приставать к тебе с расспросами. Она не такой человек. Особенно… теперь. Ей точно будет достаточно того, что я скажу. Я тебе обещаю, что никто ничего не узнает. И это было бы оптимально.

— Оптимально? — потерянно вывожу. — Для кого?

На вдохе у Саши высоко вздымается грудь, и он внимательно смотрит мне в глаза.

— Для Миши. И для мамы, — обозначает свои приоритеты. — У него будет родная бабушка, а у нее — родной внук. Они оба не виноваты, что всё так… — осекается, упираясь взглядом в стол, — сложилось, — и торопится добавить: — И ты, Жень, разумеется, тоже. Ты — в первую очередь… — Читаю по глазам: тоже жертва. — Я готов усыновить Мишу. Правда не сейчас. Когда условка выйдет. Сейчас мне, наверное, не дадут. А пока пусть пацан привыкает к нам.

Выслушав Сашу, признаю, что он и правда не от фонаря ко мне пришел. У него есть готовое решение. Оно мне частично импонирует. Только все же, кажется, что это слишком… Перебор. Чрезвычайно радикальная мера.

— Зачем это тебе? — требовательно смотрю на Сашу. — То есть… Я понимаю, что твоя мама была бы рада, но зачем этотебе? — делаю акцент на последнем. — Если только из-за мамы, то… Не стоит, Саш, — даю понять, что подобный акт благородства с его стороны меня не очень вдохновляет.

— Нет-нет, дело не только в маме, — Саша спешит меня успокоить. — В твоем сыне, конечно. Ну вот как тебе объяснить? Я просто чувствую, что должен.

— Да кому ты что должен, Саш?! — искренне поражаюсь тому, сколько этот человек еще готов на себя взвалить. — Разве ты мало пострадал?! И… страдаешь… Разве на тебя не смотрят косо? Разве ты все это заслужил?! — В глазах режет, и я зажмуриваюсь, выпуская из глаз по капле. — Мне безумно-безумно жаль, что тебе пришлось пережить. Но Миша — не твоя проблема. Тебе же…

— Миша — и не проблема, — мягко перебив, Саша не позволяет мне закончить. — Жень, не плачь... То, что я предлагаю — это правильно. Разумно. Рационально.

— Рационально? — нервно покусываю губы и даже посмеиваюсь сквозь слезы.

— Не придирайся к словам, ладно? — укоряет меня взглядом исподлобья. — Это то, что я считаю нужным сделать.

Трясу головой. Поражаюсь, как у него получается так просто рассуждать о столь серьезных вещах.

— Я… Я не знаю, Саш… — провожу по лицу ладонями, утирая влагу. — Я не могу представить… Это же на всю жизнь… И…

— Разумеется, — твердо давит Саша, снова обрывая меня. — Но я готов. Решение взвешенное. Ты не должна воспитывать сына одна. У Миши есть близкие.

— И ты готов соврать матери? — недоверчиво смотрю на него.

— А кому от этого будет плохо? — парирует Саша.

— Не знаю… — растерянно пожимаю плечами и замолкаю, заметив перемену в Сашиных глазах.

— Разве что… — двинув желваками, начинает он, — у тебя есть более подходящая кандидатура на роль Мишиного отца?

И это не звучит деликатно. Саша и взглядом, и тоном требует ясности здесь и сейчас.

— Нет, — говорю, как есть.

Тогда он кивает:

— Ладно.

Беру чашку в обе руки. Фарфор горячий. Напиток горький и обжигающий. Я морщусь. Молоко я добавлять не стала и налила себе чай просто за компанию. А теперь Саша Химичев будто бы тоже за компанию хочет поучаствовать в судьбе моего сына.

— И как ты будешь к нему относиться? — въедливо вывожу, опуская чашку на стол.