— Эту жидкость тебе надо пить или полить тебя? — обреченно пробормотала я, откупорила флакон и вдохнула резкий травяной запах. — Да-а-а, непонятно. Брант, ну что ж ты не сказал, что с ним делать?

Он дернулся в мою сторону, звякнув цепями, но тут же затряс головой.

— Так, ладно, — решилась я, закрыв пробку и поставив флакон на пол. — Думаю, тебе нельзя дергаться, тебе и так нехорошо. Попробую успокоить тебя сама.

Я засучила рукава, собираясь с мыслями, прокашлялась в кулак и запела. Теперь, когда было сравнительно спокойно, песни сами приходили в голову. И на этот раз я пела в удовольствие. Сначала совсем тихо, а потом уже в полный голос. Он не дрожал, не срывался, а лился, подобно ручейку вдоль дороги после дождя.

Брант в своей драконьей сущности слушал, перестав дергаться и слегка наклонив голову набок. И мне было приятно думать, что мой голос и правда его успокаивает.

Внезапно он тряхнул головой, и я резко замолчала, заметив, что огонь во втором глазу исчез. Брант всмотрелся в меня с тревогой.

— Ты в порядке? — прохрипел он сипло.

Меня тронул его вопрос. Сидя в цепях, истекая кровью и страдая от боли, он думал обо мне.

— Я принесла лекарство, как ты просил, но не знаю, что с ним делать, — поспешно пробормотала я, поднимая флакон.

Брант жадно выхватил его у меня из рук и залпом выпил.

— Это противоядие, — объяснил он, возвращая пустой флакон и касаясь раненого виска.

— Тебя отравили? Пытались убить?! — ахнула я. — Я позову лекаря. Подожди немного...

— Стой, Эйлин, успокойся, — прохрипел Брант, потирая пальцами веки. — Этот яд не то, что ты думаешь. Меня вообще сложно убить. Он разобщает мою сущность со мной... На деревушку в Пепельных землях напали разбойники. Мы догнали их, но нам устроили засаду. Мой дракон утолил жажду сражений, но яд с той стрелы, что меня задела, действует медленно. Как раз, когда я добрался сюда. Обычно в таких случаях я превращался и блуждал по замку, пугая слуг. Дракон уставший, он вряд ли причинил бы кому-то вред намеренно, но напугал бы изрядно. А с тобой мне удается сохранять «нормальность» уже несколько дней.

Я выдохнула с облегчением, а потом разозлилась. Он и так едва держит себя в руках, а его нарочно провоцируют. Ладно, я понимаю, хотят навредить ему, но разве его окружение виновато? Насколько же отвратительным надо быть, чтобы с таким безразличием относиться к чужим жизням?

— Мне показалось, или ты пела? — вдруг спросил Брант.

— Ну… немного, — ответила я. — Просто я подумала, ты слушаешь и немного успокаиваешься.

— Вот с чего, оказывается, все началось. Ты удивительная, Эйлин. Но выглядишь забавно, — произнес он, оглядывая мои засученные рукава и растрепанные волосы.

— А ты выглядишь ужасно, а еще от тебя несет гарью и кровью, — пробурчала я в ответ. — Надо что-то сделать с твоими ранами и грязной одеждой.

Брант усмехнулся.

— И что дражайшая супруга предлагает? Я не рисковал бы сейчас снимать эти цепи. Прости, что оскорбляю твой нежный носик и порчу виды. Но тебе придется потерпеть до утра. — С расслабленным видом он сел на пол, оперевшись спиной о стену. Будто все, что я говорила, его вообще не касалось.

— Ты ранен и насмехаешься надо мной? — удивилась я.

— Ни коим образом, — продолжил он с тем же довольным и ироничным прищуром. — Я очень польщен твоим беспокойством, но не волнуйся, дорогая, на мне все заживает лучше, чем на любой собаке. Не стоит переводить на меня лекарства.

— Ясно, — согласилась я и пошла в ванную.

Похоже, он из тех, кто считает ниже своего достоинства признать слабость или попросить о помощи. Таких я видела в больнице.

Однажды я общалась с девочкой из моего же отделения: она кашляла кровью, но прятала от врачей окровавленные салфетки. В итоге я «сдала» ее, и девочку удалось спасти. Хотя, как спасти... Продлить страдания. Может, она втайне надеялась избавить себя от мучений? Я обернулась на открытую дверь купальни, за которой был виден разбитый паркет. Брант сделал это голыми руками в отчаянии. Может, и он не ценит собственную жизнь?

— Глупый, — пробормотала я.

Потом нашла глубокий металлический таз, взяла мочалку, несколько полотенец и вышла обратно.

— Что ты делаешь? — встретил меня вопросом Брант. — Эйлин… не надо. Ложись спать.

— Ну уж нет, — заявила я, ставя таз перед ним. — Я буду последней злодейкой, если позволю тебе сидеть на цепи в таком виде.

— Это такие мелочи, — нахмурился он. — Все, что имеет значение, — я никого не растерзал сегодня ночью. Благодаря тебе. Ты уже делаешь для меня слишком много.

— Разговорчики, — важно ответила я, намочила край полотенца и подошла ближе. — Закрой глаза.

Он покачал головой, печально улыбнулся и прикрыл веки. Я оттерла кровь с его лица, промыла уже действительно на глазах рубцующиеся раны, помогла снять остатки порванной рубахи, а потом, когда он ожидаемо начал отпускать шуточки о том, что же я буду делать дальше, нашла в шкафу сменные штаны, оставила рядом и сказала, что отойду в купальню, чтобы не смущать его.

— Ты нисколько не смущаешь меня, Эйлин, — сказал он с задором. — Оставайся.

Он-то, может, и не смущался, но я была совершенно не готова лицезреть его голым.

В купальне всегда горел фонарь, и я принялась рассматривать интерьер, продумывая, что нужно отремонтировать, а что заменить. Да, у меня много работы как у хозяйки этого дома. Надеюсь, за два месяца я успею. Хотя уже меньше двух…

— Дражайшая супруга, возвращайтесь, — позвал меня Брант, не дав погрузиться в тяжкие мысли.

Он и правда отмылся мочалкой и полотенцем, насколько это было возможно. И всю воду под собой вытер.

Я отодвинула в сторону таз с грязной водой — тащить его было тяжело. Сняла с кровати второе одеяло и вручила Бранту.

Но он уронил одеяло и схватил меня за локоть, не позволяя отступить. Потянулся ко мне чешуйчатой рукой с острыми когтями, взял прядь моих волос и пропустил сквозь пальцы. Все это время он смотрел на меня внимательно и серьезно. Правый глаз поблескивал оранжевым и немного пугал, но темный излучал бархатную мягкость.

— Ты совершенно точно не та Эйлин, которую я знал, — произнес Брант. — Вместе с памятью ты потеряла и себя.

Он прижал золотистую прядь к губам, отчего у меня почему-то побежали мурашки по затылку.

— Это очень плохо? — пробормотала я.

— Смотря для кого, не так ли? Для Эльдрика — плохо, для твоей бывшей горничной — плохо. Для меня... — его голос понизился, грудь вздымалась чаще. А я замерла, как крольчонок перед анакондой. Загипнотизированная, завороженная его низким голосом, горячим дыханием, опаляющим щеку и плечо. — Для меня ты — величайшее открытие. Рядом с тобой я столько всего чувствую. И столько всего думаю. А для тебя, Эйлин? Для тебя это плохо или хорошо?

— Не знаю, — проговорила я, пряча взгляд. Как признаться, что на самом деле я не красавица с идеальными манерами, а больная, высохшая мумия? Мертвая мумия, надо добавить. На глаза помимо воли навернулись злые слезы. И я не могла понять, на кого конкретно злюсь.

Теплые пальцы прошлись по моим щекам, смывая противные, бесполезные капли.

— Придет ли время, когда мы сможем говорить откровенно? — тихо спросил Брант.

— А ты хочешь этого? — не выдержала я.

— Ужасно хочу разгадать загадку по имени Эйлин, — улыбнулся он. — А до тех пор, пока ты хранишь от меня свои секреты, я сделаю все, чтобы защитить тебя. Через два дня мы поедем во дворец на Священный праздник. Что бы там ни происходило, будь рядом со мной.

Брант положил свою человеческую руку мне на щеку, и я, подобно изголодавшемуся по ласке дракону, прижалась к ней, впитывая каждой клеточкой тепло, ощущение сильной ладони, крепких пальцев, заботы.

Лишь маячившая в подсознании мысль, что я не хозяйка этого тела, отрезвила меня. А то я была на грани того, чтобы обнять его, прижаться к обнаженной груди, прислушаться к биению сильного сердца.

— Спокойной ночи, — отстранилась я и забралась на кровать.