И вот, будто назло всему, стало известно: в Эрон тайно прибыл соглядатай от сатрапа Артагана, да ещё (не иначе как шайтаны нанесли напасть!) угораздило вдруг объявиться здоровяку-варвару, прозванному Драконоборцем. Этот северянин-киммериец хоть явно и не являлся шпионом, но инстинктивно Ешур своим подленьким нутром чуял: черноволосый мрачный гигант способен принести ему одни неприятности!

Хорошо хоть возможность и повод разделаться с недавно появившимися среди стражей несколькими подозрительными новичками представились довольно быстро. С целью выманить на себя разбойников часть замаскированных под купеческий караван стражей Эрона (включая киммерийца всех подозрительных новичков) под командованием юного сардаста[8] Тпалириса и опытного дастара Таруфа направились в город Тарбиз. И вроде всё прошло успешно. Лишь Конана среди отравленных и зарезанных стражников не оказалось. Так его ж наверняка добили отравленное пойло, ядовитые стрелы или дочиста иссушил тот проклятый оазис Дзул’ах! Стоило ли так волноваться?..

Однако на душе вероломного негодяя словно кошки скребли. И было непросто неспокойно, а бесконечно и беспричинно тревожно и тоскливо. Словно сам противник Негасимого Пламени Зенда — безжалостный Владыка Тьмы Йонгар наслал на Ешура свору подручных безымянных Сынов Мрака — предвестников неминуемого появления своего посланника смерти Ифригулла. А смерть уже приоткрыла врата в своё царство вечных мук и страданий, угатованных за то что он натворил при жизни…

Атласная синяя постель была скомкана и пропитана постоянно проступающей из пор людского тела влагой. Едкий пот заливал облачённое в тонкий шёлковый халат оплывшее тело наместника. Пара таких же мокрых халатов небрежно валялись на полу, как никчёмные тряпки. Впрочем, каждый из таких халатов, привезённый купцами из Золотых Королевств, по меркам обычного иранистанского ремесленника, дэкханина[9] или даже иноземца-наёмника стоил немыслимо дорого. Но здоровье и жизнь-то много дороже барахла!..

Уже трижды Ешур безрезультатно гонял своих ленивых телохранителей на осмотр сада, прилегающего к дому. Тщетно. Успокоения не принесли ни вялый привычный секс с юной покорной гибкой кареглазой невольницей-гирканкой, ни постоянно вливаемые порции крепчайшего алгола, ни дурманящие курительные иракзайские травки. Истомлённый ожиданием неизбежного, градоначальник наконец прогнал рабыню, потушил все бронзовые свечи в своей спальне и попытался пристроиться на кровати в позе вендийских факиров со скрещёнными под собой ногами и руками, сложенными на груди крест-накрест. Знающие люди уверяли, что это приносит успокоение… Вот только бы ещё удавалось держать глаза прикрытыми! Но они, словно вопреки воле человека, упрямо открывались и испуганно таращились в сгущающуюся тьму. Да, она всегда была переполнена дэйвами, бесами, джиннами и прочими зловредными и крайне агрессивно настроенными к людям сущностями, зачастую не имеющих даже имён для обозначения своей принадлежности к мраку… А особо свирепствовали и бесчинствовали эти твари именно в такие, лишь изредка выпадающие в Иранистане, удушливо-знойные и безлунно-беззвёздные жуткие тёмные ночи, когда человек не мог даже разглядеть кончики пальцев на своих руках, а в пугающей тишине то и дело возникали ирреальные звуки, не имеющие естественного происхождения. А вдобавок вспомнилось, как посвящённые мистики и как-то случайно забредшие с Тайбета странники втихомолку поговаривали, что некоторые люди способны воплощать свои наиболее кошмарные мыслеформы в осязаемую плоть…

«Питающийся падалью вскармливает мрак!» — совсем некстати промелькнула и вновь утонула в бездне всеохватывающего и поглощающего ужаса иранистанская поговорка.

Вот искрящаяся аспидно-чёрными огоньками тьма снаружи за настежь распахнутой бронзовой оконной решёткой ожила, колыхнулась и плавно беззвучно истекла внутрь спальни. Одурманенный Ешур теперь лишь несколько обречённо и отстранённо взирал на шевелящийся и еле слышно шелестящий фрагмент мрака, соткавшийся в грозную мужскую фигуру с двумя блестящими пламенеющими светлыми глазами.

— Ты… ты… кто?.. Зачем? — Пролепетал потный Ешур заплетающимся языком, едва шевеля окостеневшими губами. И с ужасом услышал ответ, от которого кровь в жилах заледенела, а члены обмякли.

— Я — Конан-киммериец. Вернулся из Бездны за твоей подлой гнилой башкой и душонкой, Стервятник!

И, прежде чем остолбеневший, насмерть перепуганный, Ешур ещё нечто пискнул или даже успел подумать, что сможет потянуться к кожаному шнурку призывающего слуг бронзового гонга, булатный клинок северянина резко чиркнул по смуглому горлу вероломного падальщика, легко и ровно (хоть и с брызнувшей вокруг кровью, кажущейся во мраке коричневатой и гнилой) отделяя голову мерзавца от толстой потной шеи…

На чёрно-синем небесном куполе изливала свой призрачный холодный серебристый свет коварная и изменчивая (подобно ветреной обольстительной красотке) спорадическая властительница ночи — полная луна. Её яркое свечение почти затмевало пульсирующий золотистый чарующий звёздный свет. В окрестностях древнего полуразвалившегося красновато-чёрного, точками-крапинками излучающего золотистый блеск, храма почти позабытого бога Зурвана — прародителя извечных антагонистов — Света и Тьмы царило безмолвие…

Никто из сохранивших хоть каплю здравомыслия людей из местных, впрочем как и заранее предупрежденных заезжих личностей, не отважился бы приблизиться к этим величественным циклопическим руинам, огромные каменные блоки которых переливчато мерцали под лунно-звёздным свечением не хуже отличнейшего перламутрового жемчуга. Да вблизи не было даже ни единой тропки или караванной дороги. Похоже, даже немногочисленные дикие пустынные обитатели инстинктивно сторонились этих величественных, блистающих вопреки безжалостному времени, развалин. Тем не менее, внимательный, обладающий зоркостью и пристально всматривающийся в поблескивающий песок наблюдатель, неподверженный суевериям и страхам перед сверхъестественным, наверняка бы приметил, что тут и там — около храма виднелись плохо различимые полустёртые отметины. Будто кто-то намеренно и основательно пытался полностью уничтожить или хотя бы скрыть некие следы…

Загадочные серебристо-нефритовые символы, горельефы и орнаменты сплошь испещряли изъеденные безжалостным временем, источенные песками и исхлёстанные бесчисленными бурями останки старинных красновато-чёрных стен, а также их очертания угадывались на выступающих из песков, полувывернутых, местами расколотых или оплавленных гигантских (идентичных структуре стен) каменных блоков, вдобавок маняще искрящихся золотистыми зёрнышками-вкраплениями.

Волей-неволей поднаторевшему за годы своих бесконечных странствий по свету и эпизодических общений с магами, чародейками и алхимиками киммерийцу из различимой издали старинной символики было более-менее относительно понятно сакральное назначение лишь весьма незначительной части загадочных знаков. Например, спиралевидно закрученные и повёрнутые горизонтально вендийские восьмёрки символизировали одновременно двойственность и снятие всяческих ограничений. А разнообразнейшие символы трискелиона (иногда также именуемого трикветром) — древнейшей трёх-лучевых свастик, ознаменовывали цикличность всего происходящего и обновление жизни, а также одновременно три цикла бытия: созидание, сохранение и разрушительное уничтожение. Иногда этот символический знак, представляющий собой исходящие из одного центра три изогнутые линии почитался как один из первых солярных символов, отображая движение солнца в его трёх основных положениях: восход, зенит и закат. Среди некоторых мистиков трикветр олицетворял неудержимый «бег времени», ход истории и вращение светил. А также почитался за хороший оберег от внезапной смерти, превратностей судьбы. Воспринимался и как путеводная нить на жизненном пути и спирально-извилистый ход самой жизни. Впрочем, этот древний символ встречается крайне редко и на весьма древних постройках или в загадочных усыпальницах неведомых владык, что свидетельствовало о его изначальной сакральности, эзотеричности и принадлежности к категории, иногда именуемой «Оберегами волхвов».