Запах ночи был неописуем. Соломон Кейн ощущал его всем своим существом, не просто носом: соленый ветер с моря, полынный аромат пустошей рядом с городком, копчено-дымный аромат из лавчонки рядом с таверной, откуда он только что вышел — должно быть, какой-то трудолюбивый рыбак разбогател и завел себе наконец дело, чтобы оставить его детям и внукам.

А у него не было ни детей, ни внуков, насколько он мог знать… Даже жены — и той не было.

Нерадостным получилось возвращение домой, что и говорить. Дом — это ведь не четыре стены, а люди, которые ждут тебя и верят, любят, надеются, по Писанию и по сердцу. Острая жалость к себе резнула внутри, но Кейн мгновенно задушил ее, не дав даже шанса. Довольно. Он сам выбрал такую жизнь — жизнь бродяги, перекати-поле, у которого нет четкой цели впереди, а лишь зов, побуждающий идти все дальше, испытывать себя все жестче.

Зов. Звук донесся до него теперь отчетливо, значит, там, в таверне, между пьяных земляков, ему не почудилось.

Пуританин расправил широкие, не сгорбившиеся, несмотря на возраст, плечи, и ощутил привычный вес испанской рапиры в ножнах, а также зачехленного кортика и двух надежных пистолетов за поясом. Посох африканского колдуна был в правой руке, и его верхушка слабо светилась. Внезапно зов усилился, и, словно отвечая, посох вспыхнул, свет протек сквозь пальцы Кейна, и тот инстинктивно ослабил хватку. Этого хватило, чтобы посох вырвался из руки и, накренившись под острым углом, самостоятельно полетел куда-то влево.

Выругавшись про себя, Соломон последовал за ним, ибо уже давно понял — посох не терпит от владельца непослушания. За спиной раздались охи и ахи выскочивших следом пьянчуг, но ему было все равно, пусть дальше сидят да солят усы в кружках эля.

Широкая дорога сменилась на узкий проулочек, а потом, сам не заметив как, Кейн очутился на тропинке, ведущей к морю вдоль гранитных валунов.

И вот перед ним раскинулось старинное кладбище с рядами крестов и надгробных плит. Посох вел дальше, в самую глубь, к тому участку, что смыкался с обрывом, под которым шумело бурное темное море.

Пуританин достиг неприметной могилы у самой стены и увидел, как сверкающий посох встал рядом с крестом, не приближаясь к нему, однако, слишком, и освещая надпись на табличке.

Холодея, Соломон склонился и прочел «Элизабет…» и годы жизни.

— Любовь моя.

Голос прошелестел откуда-то с обрыва, и он упал на колени. Плакать Кейн разучился давным-давно, но душа его рыдала сейчас кровавыми слезами.

— Бесс, — его губы с трудом разомкнулись, хриплый голос был неузнаваем. — Зачем позвала меня, любимая? Я знаю, что виноват, что бросил тебя, поддавшись жажде славы, но ах, если бы ты знала… Если бы ты только могла знать…

— Я все знаю, любовь моя, — теперь он не только слышал, но и видел ее. Белый призрачный силуэт парил за крестом, и свет от посоха будто бы обтекал его, окутывая голубоватым мерцанием. — Мои очи открылись, я вижу прошлое, настоящее и даже грядущее… Но звала тебя не потому, что хотела обвинить — то прошло, как вода через песок, и мои страсти земные отныне покоятся на весах Судного дня. Прошу тебя о милости, Соломон, только ты можешь ее оказать.

— Проси о чем хочешь, — Кейн устало опустил голову, его руки вцепились в холодную, едва покрывшуюся молодой весенней травкой почву. — Я твой.

— Когда ты уплыл, я плакала, глядя на пенный след твоего корабля, и не утешалась еще много месяцев, но отец мой считал это блажью. Он спешно выдал меня замуж за богатого торговца-судовладельца Родрика Харгрейва из Эксетера, и насколько он был милым до нашего бракосочетания, настолько ужасен оказался после него. О, Соломон, если бы ты видел, каким унижениям Родрик подвергал меня, невинную, ничего не знавшую о коварстве мужчин! Что бы я не сказала, что бы не сделала, все было худо; он контролировал каждый мой шаг, не давая даже ездить в гости к родителям и сестрам. А потом, после рождения Маргарет, все обернулось сущим кошмаром — он поднимал на меня руку во хмелю, и не раз, и не два… Муки мои длились недолго, начался кашель, и менее чем за год я стала тенью, а потом отдала душу Богу, молясь только о том, чтобы доченька моя не страдала так же, как я.

Однако Всевышний не сжалился — когда Маргарет подросла, Родрик снова проявил себя подло и бесчеловечно. Правда, он не бил ее, но унижал так же, как меня. И вот сейчас, когда ей исполнилось шестнадцать, он желает выдать ее замуж за старого Монфорда, поверенного и главного помощника лорда Бернарда Гренвилла из Бидефорда…

— Сына Ричарда? — вырвалось у Кейна. Он весь дрожал: бешенство и желание отомстить мучителю Бесс захватили его целиком. Но вновь пришла на помощь стальная воля, и пуританин спросил уже более сдержанно: — Этот Монфорд хорош или плох, как человек?

— Плох, гораздо хуже Родрика, — прошелестел в ответ призрак. — Он схоронил уже трех жен — и все были юные красавицы, светлокудрые, синеглазые, как моя доченька… О, Соломон! Я предвижу и ее смерть, и ужас терзает меня, не давая спокойно пребывать на том свете, пока не грянет труба архангела и Христос не призовет всех в ответу! Помоги же ей, молю, не дай свершиться этому нечестивому браку!

— Клянусь спасением души, Бесс, что помогу твоей дочери и не допущу такого злодеяния, — и Кейн встал и осенил себя крестным знамением. — Ибо жизнь ничто без подвига во имя добра, а я, увы, свершал зло чаще, чем творил добро. Пришла пора кинуть горсть милосердия на весы небесного правосудия.

Кивнув, призрак безмолвно растаял во тьме, посох погас, и только шум волн внизу и ветер, воющий между надгробий, достигали слуха пуританина. Тучи на миг разошлись. Луна заливала серебристым светом пространство вокруг, и покой мертвых вливался в измученное сердце, подобно живительному бальзаму.

С первыми лучами рассвета Кейн отправился на купленной у знакомого владельца конюшни буланой кобыле в Эксетер.

Стены особняка Харгрейва были выстроены на совесть — даже нитку никто не просунул бы между серых, грубо тесаных камней; забор, также из крупных осколков черно-фиолетового камня, венчали острые шипы, обвитые колючей проволокой, а за ними слышались лай псов и грубые окрики слуг.

Постучав в ворота, Соломон представился странствующим наемником, ищущим доброго хозяина. Дюжий пожилой слуга, хмуро осмотрев его, жестом указал, куда идти.

Ждать в прихожей пришлось недолго, Харгрейв как раз занимался счетами и велел пригласить бродягу в кабинет. Это был почти уже седой, приятный на вид мужчина в одежде хоть и дорогой, но не кричащей. Когда он поднял глаза на Кейна, стали заметны набрякшие мешки под темными острыми глазками хорька, и сразу же игравшая на его тонких губах полуулыбка сменилась неприязненной гримасой.

— Меня зовут Соломон Кейн, я хочу поговорить, — бросил пуританин, мельком оглядывая комнату и ее обстановку — такую же роскошную, но не вычурную. Торговец если и был когда-то неотесанным простолюдином, то давно уже воспитал вкус и сменил стиль жизни на более подходящий новому кругу — кругу богачей, уступавших разве что аристократам да священникам. — Это важное дело. Личное, я бы сказал.

— Личное, да неужто? — Харгрейв приподнял бровь и оскалился, став еще более похожим на хорька. — Что тебе нужно — деньги? А что умеешь, кроме как махать клинком да бахвалиться перед дружками в тавернах по всему побережью? Видывал я таких, как ты, Кейн, от вас одни неприятности. Или ты попросту нищий фанатик, коему хочется пристанища в старости? Так мой дом — не богадельня, и охраны у меня хватает!

— Я здесь ради вашей дочери Маргарет, — голос Кейна был холоднее льда, что намерзает в январе в городских колодцах. — Монфорд богат и пользуется доверием Гренвилла, но он монстр, и четвертую жену сгубит так же, как и предыдущих. Разве вам не жаль родной крови и плоти?

Лицо торговца исказилось, и в нем едва ли можно было теперь разглядеть цивильного горожанина и почтенного члена городского совета.