— Несколько дней назад я видел, как имперские эскадроны выезжали из города, — заметил стигиец. — Они направились к границе, атакованной язычниками-пиктами — благодаря крепкому пойлу, тайно провозимому мной через границу, чтобы взбудоражить умы дикарей. Огромное богатство Диона сделало это возможным. А Волмана позволил избавиться от остальных имперских войск, остававшихся в городе. Через его княжеских родственников в Немедии было легко убедить короля Нуму о приглашении графа Троцеро из Пуатена, сенешаля Аквилонии; и, конечно, дабы оказать ему почести, сопровождать вельможу направят императорский эскорт, а также его собственные войска и Просперо, правую руку короля Конана. Таким образом, в городе остаётся только личная охрана короля, не считая Чёрного легиона. С помощью Громеля я подкупил расточительного офицера этой охраны, чтобы он в полночь отвёл своих людей от королевских дверей.

Затем с шестнадцатью моими отчаянными разбойниками по потайному туннелю мы проникнем во дворец. После того, как дело будет сделано, даже если народ не проявит радости приветствуя нас, чтобы удержать город и корону Чёрного легиона Громеля будет достаточно.

— А Дион надеется, что корона достанется ему?

— Да. Толстый дуралей убеждён в этом из-за того, что в нём течёт королевская кровь. Конан совершил грубую ошибку, оставляя в живых людей, всё ещё могущих похвастаться своим происхождением и родством с прежней династией, у которой варвар вырвал корону Аквилонии.

— Волман хочет вновь обрести королевскую благосклонность, какой он обладал при старом режиме, чтобы вернуть своим обнищавшим поместьям былое величие. Громел ненавидит Паллантидиса, командующего Чёрными Драконами, и жаждет командовать всей армией со всем упрямством боссонца. Ринальдо единственный из нас, не имеющий личных амбиций. Он видит в Конане жестокого варвара с окровавленными руками, пришедшего с севера, чтобы разграбить и растоптать цивилизованную страну. Менестрель идеализирует короля, которого Конан убил, чтобы заполучить корону, памятуя лишь о том, что прежний монарх иногда покровительствовал искусству, и забывая о пороках его правления, и он заставляет людей позабыть об этом. Они уже открыто поют «Плач по королю», в котором Ринальдо восхваляет святость злодея и называет Конана «жестокосердным немытым дикарём из чёрной бездны». Конан смеётся, но народ огрызается.

— Почему он ненавидит Конана?

— Поэты всегда ненавидят власть имущих. Для них совершенство всегда за последним поворотом или за следующим. Они убегают от настоящего в мечтах о прошлом и будущем. Ринальдо — пылающий факел идеализма, стремящийся, как он думает, свергнуть тирана и освободить народ. Что касается меня, то несколько месяцев назад я начисто утратил все амбиции и мысленно надеялся только на то, чтобы всю оставшуюся жизнь совершать успешные налёты и грабежи караванов; теперь во мне просыпаются старые мечты. Конан умрёт, Дион взойдёт на трон. И тогда он тоже умрёт. Один за другим все, кто выступит против меня, умрут — от огня, или стали, или от тех смертоносных вин, которые ты так хорошо умеешь варить. Аскаланте, король Аквилонии! Как тебе это нравится?

Стигиец пожал широкими плечами и признал с нескрываемой горечью:

— Было время, когда у меня тоже были свои амбиции, по сравнению с которыми твои кажутся безвкусными и детскими. До чего же я докатился! Мои старые приятели и соперники вытаращили бы глаза, если бы увидели, что Тот Амон, владыка Кольца, служит рабом у чужеземца, к тому же преступника, и помогает мелочным амбициям баронов и королей!

— Ты уповал на магию и лицедейство, — небрежно парировал Аскаланте. — Я доверяю своему разуму и мечу.

— Разум и мечи — всё равно что соломинки против мудрости Тьмы! — прорычал стигиец, и в его тёмных глазах заплясали угрожающие огоньки и тени. — Не утрать я Кольца, наши позиции могли бы поменяться местами.

— Тем не менее, — нетерпеливо оборвал разбойник, — на твоей спине отметины от моего кнута и, вероятно, это продолжится далее.

— Не будь так уверен! — дьявольская ненависть стигийца на мгновение вспыхнула красным в его глазах. — Однажды, каким-то образом, я снова найду Кольцо, и когда это сделаю, клянусь змеиными клыками Сета, ты заплатишь…

Вспыльчивый аквилонец вскочил и сильно наотмашь врезал слуге по губам. Тот отшатнулся, из его губ потекла кровь.

— Ты слишком осмелел, псина! — прорычал разбойник. — Поостерегись, я все ещё твой хозяин, знаю твою жуткую тайну. Поднимись на крыши домов и крикни, что Аскаланте в городе строит козни против короля — если посмеешь.

— Я не осмелюсь, — пробормотал стигиец, утирая кровь с губ.

— Нет, ты не посмеешь, — мрачно усмехнулся Аскаланте. — Ибо, если я погибну из-за твоей хитрости или предательства, жрец-отшельник в южной пустыне узнает об этом и сломает печать на рукописи, которую я оставил у него в руках. И после прочтения в Стигию пронесётся шёпоток, и к полуночи с Юга подует ветер. И где же ты спрячешь свою голову, Тот Амон?

Раб вздрогнул, и его смуглое лицо стало пепельным.

— Хватит! — Аскаланте резко сменил тон. — У меня есть для тебя поручение. Я не доверяю Диону. Я велел ему ехать в его загородное поместье и оставаться там, пока не закончатся сегодняшние дела. Толстяк-дуралей сегодня не смог скрыть своего волнения перед королём. Поезжай за ним, и если ты не нагонишь его по дороге, отправляйся в его поместье и оставайся там, пока мы не пошлём за ним. Не упускай его из виду. Он обезумел от страха и может сбежать — может даже в панике броситься к Конану и раскрыть весь заговор, надеясь таким образом спасти свою шкуру. Вперёд!

Затаив ненависть в глазах, раб поклонился и отправился исполнять приказанное. Аскаланте снова занялся своим вином. Над украшенными драгоценными камнями шпилями поднимался рассвет, алый, как кровь.

Зала была просторной и богато украшенной, с роскошными гобеленами на стенах, отделанных полированными панелями, толстенными коврами на полу цвета слоновой кости и высоким потолком, украшенным замысловатой резьбой и серебряными завитками. За письменным столом, инкрустированным слоновой костью и золотом, сидел мужчина, чьи широкие плечи и загорелая кожа казались неуместными среди этой роскошной обстановки. Он скорее казался частью солнца, ветров и высокогорья дальнего чужеземелья. Малейшее его движение говорило о стальных мускулах, органично связанных с острым умом и координацией прирождённого воителя. А в жестах человека не было ничего обдуманного или размеренного. Либо он был совершенно спокоен — неподвижен, как бронзовая статуя, — либо двигался, но не с судорожной быстротой перенапряженных нервов, а с кошачьей быстротой, затуманивающей зрение любого, пытавшегося уследить за ним.

Облачение мужчины состояло из дорогой, но обычно не вычурного, кроя материи. На нём не было ни перстней, ни украшений, а его ровно постриженную чёрную гриву перехватывала лишь серебряная лента.

Теперь он отложил золотое перо, которым что-то старательно выводил на вощёном папирусе, опёрся подбородком на кулак и с завистью уставился своими горящими голубыми глазами на мужчину, стоявшего перед ним. В данный момент он занимался своими делами, поскольку перебирал шнурки на своих украшенных золотой чеканкой доспехах и рассеянно насвистывал — ведя себя довольно необычно, учитывая нахождение в присутствии самого короля.

— Просперо, — произнёс человек за столом, — эти вопросы государственного управления утомляют меня так, как никогда не утомляли все сражения, в которых я участвовал.